Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 125 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Его рука дёрнулась вверх. Тяжёлый армейский пистолет, корпоративный «Грач» с потёртым воронением, нацелился прямо в визор моего шлема. Дуло смотрело мне в лицо с расстояния в полтора метра, чёрный круглый зрачок, в котором пряталась пуля.

За его спиной охранники синхронно вскинули винтовки, взяв на прицел весь отряд. Лазерные целеуказатели прочертили красные нити в пыльном воздухе камеры, легли на грудь Фида, на лоб Дюка, на плечо Киры.

— Оружие на пол, — сказал Сашка. Голос холодный, чужой, ломающийся на согласных, голос человека, который держится на последнем нерве и знает это. — Все. Медленно.

Мир замер. Капли с потолка перестали падать, или я перестал их слышать. Кровь в ушах гудела, как гудит трансформатор перед тем, как сгореть.

— Сын… — я сделал ещё полшага. — Это я.

Щелчок предохранителя. Сухой, короткий, окончательный звук, от которого палец на спуске становится единственной границей между жизнью и пулей.

Дуло пистолета дрожало в его руке, мелко, рвано, и эта дрожь пугала меня больше, чем стабильный прицел, потому что стабильный прицел означал контроль, а дрожь означала истерику. А истерика означала случайный выстрел.

— Ты убил «серых», — Сашка говорил быстро, глотая слова, и в его глазах, красных, воспалённых, блестела влага, которая могла быть слезами, а могла быть лихорадкой. — Ты сорвал мою единственную сделку с ЧВК. Ядро, папа. Камень Матки из той шахты. Достань контейнер. Медленно.

Пистолет дрожал. Красные точки лазеров ползали по моим людям.

— Если он не с тобой… — Сашка сглотнул, и кадык на его тощей шее дёрнулся вверх и вниз, — я клянусь, я прострелю тебе башку прямо сейчас.

Стерильно-белый свет ламп бункера резал глаза, как скальпель. После полутора километров абсолютной тьмы дренажного коллектора мои зрачки сжались до точек, и мир превратился в слепящее белое поле, в котором плавали контуры: дверной проём, силуэты охранников, ствол пистолета и лицо сына за ним, размытое, чужое, перекошенное гримасой, которую я не мог прочитать, потому что глаза ещё не работали.

Зато работали остальные чувства. Нос поймал запах раньше, чем глаза поймали фокус. Пот, застарелый, кислый, въевшийся в одежду и стены. И отчаяние, которое не пахнет само по себе, но всегда сопровождается характерной смесью мочи, немытых тел и спёртого воздуха, которым долго дышали слишком много людей в слишком маленьком пространстве.

Вентиляция гудела где-то над головой, натужно, прерывисто, подвывая забитыми фильтрами, умирающим двигателем и последними процентами ресурса.

Дуло «Грача» смотрело мне в визор. Полтора метра между пулей и моим лицом. Руки Сашки тряслись, и вместе с ними тряслся ствол, описывая мелкие круги вокруг точки прицеливания, и каждый такой круг проходил через мой левый глаз, правый глаз, переносицу, лоб, и я мысленно считал амплитуду, потому что мозг сапёра не умеет выключаться даже тогда, когда в него целится собственный сын.

За спиной Сашки три изнуренных охранника тоже держали нас на прицеле. Красные нити лазерных целеуказателей протянулись через пыльный, влажный воздух насосной камеры и легли на Дюка, Фида, Киру. Аккуратно, по одному стволу на каждого. Эти ребята когда-то проходили тактическую подготовку, и мышечная память работала, даже когда всё остальное давно сдохло от голода и недосыпа.