Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 142 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Нулевая отметка.

Бетонное перекрытие надвинулось на шахту, как диафрагма затвора, и я понял, что сейчас произойдёт, за секунду до, потому что тридцать лет сапёрной работы учат видеть точки разрушения раньше, чем они разрушаются.

Край перекрытия впечатался в верхнюю челюсть «Тарана».

Хруст. Глухой, тяжёлый, многослойный, с которым ломается не кость, а целая архитектура костей, черепная коробка, сросшаяся с костяной бронёй, обвитая мёртвым мицелием.

Бетон давил, вминал, и промышленная гильотина перекрытия шахты работала тупо, механически, неизбежно, как пресс на металлобазе, когда в него суют швеллер.

Тварь издала звук. Булькающий, синтетический визг, который шёл не из глотки, а из грудной клетки, из вибрирующих нитей грибницы, и в этом звуке не было ничего живого, только обратная связь повреждённой сети, сигнал ошибки, которую мицелий не мог обработать.

Челюсти разжались.

Двенадцать тонн обугленной мёртвой плоти сорвались вниз, и грохот удара о дно шахты прокатился по бетонным стенам тяжёлой волной, от которой задрожала платформа и с потолка посыпалась цементная крошка. Звук отскакивал от стен, множился, затухал, и через несколько секунд стих, растворившись в ровном гудении лебёдок.

Темнота. Платформа уходила в глухую бетонную шахту, и единственным источником света осталась тусклая жёлтая лампа под потолком кабины, которая раскачивалась от вибрации, бросая маятниковые тени на сгрудившихся людей.

Стены шахты ползли мимо, серые, мокрые, с потёками ржавчины и плесени, и воздух становился холоднее с каждым метром подъёма, как становится холоднее воздух в горах, когда уходишь от долины.

Снизу, сквозь гул лебёдок, сквозь скрип тросов и далёкое эхо шахты, доносился рёв. Глухой, бессильный, удаляющийся. Тварь орала в пустоту, и Пастырь стоял рядом с ней, и оба они оставались там, внизу, в разрушенном ангаре, в мёртвой зоне, в тумане и дыму.

Мы вырвались.

Я откинул голову на решётку стены и закрыл глаза. Веки дрожали. Пальцы левой руки, всё ещё сжимавшие ворот Сашкиного комбинезона, разжались сами, медленно, по одному, как разжимаются пальцы человека, который очень долго нёс слишком тяжёлый груз.

Тусклая жёлтая лампа под потолком лифта качалась из стороны в сторону, и тени двигались по лицам людей, как стрелки часов, которые сошли с ума и больше не показывают время.

Платформа десять на десять метров. Примерно тридцать человек. Из них боеспособных, по моей грубой прикидке, шестеро. Остальные были ранеными, контужеными, обессилевшими гражданскими специалистами в рваных комбинезонах, и их стоны, тихие, монотонные, заполняли шахту таким же ровным фоном, каким заполняет пустую квартиру гул холодильника.

Я сполз по решётчатой стене на пол. Медленно, контролируя спуск левой рукой, потому что правая нога «Трактора» была мертва окончательно. Коленный шарнир заклинило в полусогнутом положении, и нога торчала перед мной негнущейся железякой, бесполезная, как лом, приваренный к бедру. Я просто вытянул её, упёрся пяткой в пол платформы, и мёртвый сустав лязгнул в последний раз, прощаясь с подвижностью.

Помятая, залитая слизью и антифризом броня «Трактора» выглядела так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом решили не выбрасывать, а починить изолентой. Нагрудная пластина треснула по диагонали, и в трещину сочилась мутная жидкость системы охлаждения. Левый наплечник вмят внутрь, и каждый вдох отзывался тупым давлением на рёбра, там, где деформированный металл упирался в синтетическую плоть.