Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 145 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— Кто? — спросил я.

— Он не назвался. Представился как человек из командования Восток-4.

Командование Восток-4. Гриша. Или кто-то над Гришей. Или кто-то рядом с Гришей, в тех коридорах штаба, куда я не заглядывал, потому что мне хватало проблем в тех коридорах, куда я заглядывал.

— Что он сказал? — спросил я.

Сашка сглотнул. Кадык на тощей шее дёрнулся вверх и вниз, как поплавок.

— Он сказал, что мой отец на планете. Что у него тяжёлый аватар и бесценный артефакт. Что он… что ты… старой закалки и идёшь ко мне. И что если ты попрёшь в лоб, ты сдохнешь, и они потеряют Ядро.

Он недолго помолчал. Лебёдки гудели. Лампа качалась.

— И что мне нужно убедить тебя, — Сашка говорил тише, почти шёпотом, — отдать камень их спецназовцам. «Серым». И тогда они вывезут нас обоих.

Тишина.

Гул тросов. Скрип платформы. Стон раненого в дальнем углу. Дыхание Фида, тяжёлое, с присвистом. Мерное тиканье какого-то механизма в стене шахты, которое я слышал впервые и которое, вероятно, тикало всегда, просто раньше его заглушали более громкие звуки.

Мозг сапёра работает иначе, чем мозг штурмовика или разведчика. Штурмовик видит проблему и бьёт в неё. Разведчик видит проблему и обходит. Сапёр видит проблему и разбирает на составные части, потому что каждая мина, каждый фугас, каждая ловушка состоит из компонентов, и компоненты имеют логику, и логика имеет слабое место, и слабое место можно обезвредить, если не спешить.

Факт первый. Кто-то из командования Востока-4 знал, что я на планете. Знал мой класс аватара. Знал про Ядро, а я не рассказывал о нём никому, кроме «Ископаемых». Значит, источник информации сидел либо в нашей группе, либо в штабе Гриши, где перехватили данные Евы.

Факт второй. «Серые». Те самые серые фигуры, которые появлялись на горизонте, как шакалы, идущие за раненым зверем. Наводить ЧВК на гауптвахту, подставлять целую базу под удар, и всё это ради одного Ядра.

Нет. Это не импровизация. Это операция. Многоходовая, спланированная, с резервными вариантами и отсечками.

Крот.

Кто-то из моих людей работал на «серых». Кто-то, с кем я прошёл коллектор и бункер, всё это время сливал наши координаты людям, которые хотели забрать Ядро.

Я посмотрел на Сашку. Сын смотрел на меня в упор, и в его взгляде, усталом, виноватом, я прочитал то, что он не договорил. Он знал. Не конкретно, не имена, но ощущение, что сделка с «серыми» была гнилой и звучала, как обещание чеченского полевого командира отпустить заложников после выкупа, что…

— Ты им поверил? — спросил я.

Сашка опустил глаза.

— Я три недели сидел в бункере, отец. Без еды. Без воды, кроме технической. Без связи. С двадцатью семью людьми, четверо из которых умерли на моих глазах. Мне сказали, что ты идёшь, и что есть способ выбраться. Я…

Он не закончил. И не нужно было.

Я бы тоже поверил. В темноте, в бункере, на третьей неделе. Когда человек на другом конце линии называет имя твоего отца и говорит, что он жив и близко. Когда голод и отчаяние делают с критическим мышлением то, что ржавчина делает с железом.

— Ладно, — сказал я.

Одно слово, в которое поместились и прощение, и понимание, и злость на тех, кто использовал моего сына как рычаг, и холодная, сапёрная решимость найти провод, который ведёт к детонатору, и перерезать его до того, как прогремит взрыв.