Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 162 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Нейробиолог, запертая в клетке контракта, как запирают птицу, которая умеет летать, чтобы она не улетела с чужими секретами.

Алиса посмотрела на Ядро. Багровый свет окрасил её усталое лицо в красноватые тона.

— Ядро это не просто квантовый процессор, Кучер. Это живой архив. В нём записана полная структура мицелиевой сети, все алгоритмы управления, все протоколы регенерации. Всё, что Штерн и его люди пытались получить вручную, расчленяя живых операторов. — Она помолчала, и следующие слова произнесла с тяжёлой, уставшей уверенностью человека, который знает свою область лучше всех в этом салоне. — Корпоративные боссы на Орбите удавятся, но не дадут ему пропасть. Для них это не камень. Это миллиарды кредитов, запечатанные в скорлупу.

Я молча перекатил Ядро с ладони на ладонь. Пульсирующее. Тяжёлое.

Миллиарды кредитов. Рабские контракты. Парламентские комиссии. Гибриды, кричащие двумя глотками. Мой сын, сидящий рядом, живой, с ушибленным плечом и грязным лицом. Двадцать три спасённых специалиста в этом салоне. Связанная наёмница на полу. Маленький троодон, лижущий мне пальцы. И чёрный камень в ладони сапёра, который за всю жизнь не заработал и десятой доли того, что стоила эта штука.

Идеальный рычаг. Нужно только найти точку опоры.

Сапёры не ищут чудес. Сапёры ищут точки напряжения.

— Командир! — Фид крикнул из кабины. — На радаре засветка! Нас ведут орбитальные системы наведения. И… рация ожила. Защищённый канал!

Я убрал Ядро в подсумок. Застегнул клапан. Поднялся, и колено хрустнуло. Нога почти не держала, но я дошёл до кабины, опираясь о переборки, чувствуя, как вибрация корпуса передаётся через ладони, через плечи, через весь побитый, изношенный каркас «Трактора». Упал в кресло второго пилота.

Приборная панель мерцала зелёными и жёлтыми индикаторами, а на центральном экране радара ползла яркая отметка, висевшая точно за хвостом конвертоплана на расстоянии сорока километров. Орбитальный зонд слежения. Или ракетный перехватчик. Или и то, и другое.

Отметка держала дистанцию, не приближаясь, не отдаляясь, просто шла следом.

Рация шипела на защищённом канале. Я взял тангенту. Холодный ребристый пластик лёг в ладонь привычно. Нажал кнопку передачи.

— Кучер на связи, — проговорил я.

Пауза. Треск статики. Потом голос. Знакомый, хриплый, злой.

— Рома, твою мать.

Гриша. Майор Григорий Епифанов. Мой старый боевой друг, честный служака, зажатый рамками гнилой системы. И сейчас его голос звучал так, как звучит голос человека, которого разбудили среди ночи и сообщили, что его лучший друг ограбил банк.

— Орбита приказала сбить вас над горами. Вы угнали борт, нарушили дюжину директив, у вас на борту неопознанные гражданские и труп радарной системы. Сдавайтесь, я попробую выбить вам трибунал вместо расстрела на месте, — спешно объяснил он.

Я смотрел на радарную отметку. Сорок километров. На этой высоте перехватчик догонит конвертоплан за три минуты. Ракета «воздух-воздух» долетит за тридцать секунд.

Три минуты. Или меньше. В зависимости от того, насколько нервный палец лежит на кнопке пуска.

Но нервный палец это про солдат. А на Орбите сидят не солдаты. На Орбите сидят менеджеры. Люди, которые считают деньги быстрее, чем пули летят. И для них двадцать семь собственных специалистов в салоне этого конвертоплана стоят дороже, чем ракета, которая их убьёт. Потому что ракету можно списать, а иски от семей и скандал в прессе списать нельзя.