Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 66 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Штурмовой аватар тяжёлого класса, широкоплечий, с массивными наплечниками навесной брони. В обычном бою эти наплечники держали удар, который смял бы лёгкий аватар, как фольгу. Здесь они превращали Дюка в слона в посудной лавке.

Бетонный проход между свисающими коконами был рассчитан на людей в рабочих комбинезонах, не на бронированных штурмовиков, и Дюк протискивался между органическими мешками, как медведь протискивается через подлесок, отклоняя корпус то влево, то вправо, уворачиваясь от пульсирующих стенок, которые колыхались в сантиметрах от его плеч.

Пот блестел на его лице, и это было видно даже в полумраке. Крупные капли скатывались по вискам и падали на бронежилет с тихим стуком, который в моих ушах звучал как удары молотка.

Мы прошли десять метров. Двадцать. Тридцать.

Я позволил себе скосить глаза на ближайший кокон. Мембрана была полупрозрачной, и в жёлтом отсвете фонаря, отражённом от бетона, сквозь плёнку проступали детали. Силуэт внутри лежал на боку, поджав колени к груди.

Серый рабочий комбинезон разорвался на спине, и сквозь прорехи виднелась кожа, бледная, покрытая чешуйчатыми наростами, которые росли из-под эпидермиса, как грибы растут из-под коры дерева. На плече остался нагрудный шеврон. Имя и номер.

Я не разобрал буквы, но формат узнал. Стандартная корпоративная маркировка персонала. Техник, рабочий или оператор насосной станции. Человек, который пришёл сюда качать воду и не ушёл.

Сколько их тут? Двести? Триста? Целая смена водозабора, поглощённая Ульём. Может, и не одна.

Справа, в нише между двумя магистральными трубами, кокон висел ниже остальных, и багровое свечение изнутри было ярче. Я заметил его. Обошёл, взяв полметра левее, прижавшись к стене. Фид повторил.

Дюк обходил ржавую трубу, торчащую из пола. Отклонился вправо. Широкое плечо в наплечнике мазнуло по мембране низко висящего кокона.

Мокрый, рвущийся звук. Негромкий, но в тишине он прозвучал как крик.

Плёнка натянулась. Деформировалась. Внутри кокона что-то дёрнулось, резко, судорожно, как дёргается спящий человек, которого толкнули.

Силуэт внутри сменил позу, и я увидел, как бледно-серая рука с длинными, загнутыми когтями упёрлась в мембрану изнутри. Пальцы растопырились, вдавливая полупрозрачную плёнку наружу, и мембрана вытянулась горбом, как резиновая перчатка, которую надувают.

Бесформенное, оплывшее лицо повернулось к Дюку, и сквозь мембрану я увидел то, что когда-то было глазами. Заросшие чешуёй впадины, гладкие, слепые. Как у того монстра на дороге.

Тварь открыла пасть. И оттуда вышло глухое, булькающее рычание. Звук шёл через мембрану приглушённо, но я чувствовал его кожей. Шнурок, будь он здесь, уже бы визжал. Или бежал. Или и то, и другое.

Я замер. Правая нога на весу, левая на бетоне, сто пятьдесят килограммов стали и синтетического мяса, балансирующих на одной точке опоры. Сервоприводы шелестели, удерживая равновесие, и каждая микровибрация приводов отдавалась в полу, который передавал её дальше, в бетон, в арматуру, в слизь, в грибницу, в сеть…

Дюк перестал дышать. Глаза его стали такими, какими становятся у людей, которые увидели смерть и поняли, что она на расстоянии вытянутой руки. Рот приоткрылся, но ни один звук не вышел. Пальцы на цевье дробовика побелели от давления. Ствол качнулся вверх на сантиметр. Это был древний, дочеловеческий инстинкт стрелять в то, что рычит.