Книга Прах херувимов, страница 128 – Евгения Райнеш

Яська пожала плечами:

— Разве что открыл тату-салон… Он у Аиды круглыми сутками перед глазами торчал. Так она, наверное, всю эту операцию и придумала.

Ларик кивнул:

— Ага. Придумала, как меня подставить. Теперь понимаешь, что во мне нет никаких к ней сыновних чувств? Моя мама — Анна. И она умерла много лет назад. Вот тогда я действительно не находил места от горя…

Яська по-бабьи оперлась подбородком на ладонь и так же глубоко по-женски и горько вздохнула:

— Честно сказать, если так оно и есть, то почему и Аида не поняла, что её погибший сын много лет жил с ней по соседству? Сколько я её знала, а ни намёка, ни единого слова, вообще ничего о том, что у неё был сын. Мама тоже не слышала о том, что… Тиму похоронили. На могилу Олега, мужа Аиды, мама приходила. Его как положено похоронили: тело удалось откопать из-под оползня. А малыша так и не нашли. Любая мать бы надеялась до последнего, что ребёнок остался жив. Даже вне всякой логики. А она всю жизнь свою положила, чтобы к нему на тот свет людей отправить. Странно… Может, действительно, весь этот голос крови и материнские предчувствия — выдумки для слезливых мелодрам? Но… знаешь… Я не понимаю, почему она тётю Аню всегда так не любила?

— А вдруг и в самом деле чувствовала чего-нибудь? Цветы она у меня в саду с особым цинизмом обломала, когда чернила подменить полезла.

— Может, случайно? — усомнилась Яська.

— Нет. Она знала, что цветники всегда были маминой гордостью. Тем немногим, что ей доставляло удовольствие.

— Значит, всё-таки чувствовала… Только трактовала неправильно. Но этого мы у неё никогда не сможем спросить.

— Странно, что сидим сейчас и вообще говорим об этом, правда? — вздохнул Ларик. — Словно о чем-то постороннем, о том, что нас напрямую не касается…

— Словно это случилось не с нами? — уточнила Яська.

— Угу, — сказал Ларик и уткнулся в пустой бокал.

Поелозил соломинкой по налипшей на стенки пене и вдруг задумчиво произнёс:

— Через год эти события станут для нас, наверное, далёкими и чужими. И мы будем вспоминать только хорошее. По крайней мере, смешное.

— Например, будем издеваться над Герой, что на него напал ленивый добродушный Тумба?

— Если сможем забыть, что пёс принял первый удар на себя, послужив подопытным экземпляром для проверки отравы. Кстати, интересно, какой из своих страхов Тумба увидел, когда напал на Геру?

— Или вот… — Яська пыталась вспомнить что-нибудь весёлое, но у неё так и не получилось.

Всё ещё было грустно, и на дне души копошились остатки тревоги. Ринат висел между жизнью и смертью. Только что похоронили Аиду. Ларик до сих пор не может прикасаться к своей тату-машинке.

— Мы обязательно вспомним что-нибудь через год.

— Или пойдём в лес искать шишиг, — на полном серьёзе сказала невыносимую глупость Яська.

Ларик оторопел:

— Каких шишиг?

— Которые могут что-то знать о твоём происхождении.

Ларик хотел покрутить пальцем у виска, но вспомнил Каппу и передумал.

— Ты же всё равно вернёшься следующим летом? — больше утверждая, чем спрашивая, произнёс он.

Это было незыблемое правило. Как смена времён года. Каждое лето Яська возвращалась.

Тем более сразу после похорон обнаружилось, что Аида завещала ей всё своё имущество.

— После всего, что случилось… Я не знаю, смогу ли остановиться в этом доме. Хотя, да, хорошего в нем происходило больше, чем плохого.