Книга Прах херувимов, страница 58 – Евгения Райнеш

— Хорошо. Ищи здесь своего непослушного Тимошку. Только не шуми, не мешай мне спать, ладно? А когда съешь его внутренности и выпьешь кровь, сразу уходи.

— Я нашёл, — почти шёпотом, словно извиняясь, произнёс Каппа и виновато посмотрел на Ларика. — И должен наказать. Тебя.

— За что?

— Ты не слушался родителей.

Ларик задумался.

— За мной, конечно, наверняка числятся какие-нибудь детские проказы. Но не думаю, что они настолько ужасны… Чтобы спустя два десятилетия я расплатился за них своими внутренностями.

— Ты действительно не понимаешь, о чём я говорю? — теперь Каппа казался удивлённым.

— Нет.

— Эх, — вдруг глубоко вздохнул Каппа. — Как же из тебя всё вытянуло-то, обесцветило… До прозрачности вытянуло. Или покров невидимости кто-то набросил. Не мудрено, что я не сразу нашёл. И родная мать бы не признала.

Чудовище некоторое время сверлило пронзительным взглядом Ларика, расхаживающего взад-вперёд по кухне, а потом ещё раз горько вздохнуло:

— Точно. Забыл. Совсем забыл. И что теперь делать?

— Да что забыл-то? И кто?

— Так ты же!

Мастер остановился, пытаясь поймать нить этого ирреального разговора:

— Напомни.

Каппа покачал головой.

— Что сказал твой отец, когда родители расстались?

Ларик задумался.

— Я же тогда… совсем маленький… не помню. Откуда тебе-то знать? А если и так… Он и в самом деле сказал что-то важное?

— Помогу, — доброжелательно согласился монстр. — В конце концов, моя главная миссия: справедливое наказание. А оно возможно только, когда ребёнок понимает, за что именно его наказывают.

У Ларика в голове быстро завертелись картины его жизни. Словно кадры на перемотке, но в обратном порядке.

— Ой!

Он вопросительно посмотрел на Каппу.

— Да, это я, — довольно сообщил монстр. — Я так умею.

Мельтешение картин, которое уже вызывало тошноту и головокружение, вдруг остановилось. Резко. Ларик чуть не упал. От ощущения, будто нёсся куда-то на мотоцикле и стремительно затормозил. Так внезапно, что колёса выбили о шоссе сноп искр.

Когда прилив дурноты схлынул, перед глазами Ларика оставалась эта же самая кухня, только… какая-то изменившаяся. Она выросла в размерах, стол казался теперь огромным-преогромным домом с крышей-столешницей, между его ножками можно свободно ходить, не пригибаясь. Ларик не видел, что именно лежит на столешнице, и это тут же страшно заинтересовало его.

Пытаясь понять «что там такого интересного», он даже не сразу заметил сидящую за столом маму. В смутно вспоминаемом синем сарафане с белыми оборками. Волосы её были непривычно распущены. Последние годы перед смертью мама заплетала косу и туго укладывала её на затылке. Ларик и забыл, какие у неё красивые волосы — густые, пшеничные.

У мастера сжалось сердце от жеста, которым она опрокинула лицо в ладони. Мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись от невыносимой боли.

Рядом с мамой стоял отец. Невероятно огромный и жуткий, и Ларик вдруг понял, что сейчас смотрит на мир глазами маленького ребёнка. Когда ушёл отец, ему исполнилось… Два года? Три? Явно не больше.

Взгляд малыша упирался в колени великана: бежевые летние брюки, очень мятые, видимо, чисто льняные. Эта натуральная мятость придала достоверности происходящему. Так же совершенно реально мастер осознал, что на нём самом вовсе не надетые наспех шорты, а короткие джинсовые штанишки на лямочках. На непривычно слабых ногах неудобно давило резинкой светлых носочков и ещё — застёжкой крошечных сандаликов.