Книга Прах херувимов, страница 66 – Евгения Райнеш

Пробка, немного дёрнувшись, встала. Вскоре выяснилось: наглухо.

Даня вышел из своей Хонды, огляделся вокруг. Слева и справа, впереди и сзади, сколько хватало глазу, разливалось разноцветное море авто. Где-то совсем далеко виднелся редкий лес, манил относительной прохладой. Там, под чахлыми деревьями, подразумевалась спасительная тень. Хорошо бы, конечно, бросить всё, рвануть через железные коробки к источникам, на природу…

Бросить Хонду⁈

Он ласково потрепал рукой автомобиль. Кто-то говорит, что Джаз — женская машина, но Даня не парился на этот счёт. Ему удобно и не тесно в Джазике. И приятно, что у авто такое музыкальное имя. Весёлое, звонкое и праздничное. Всё, как Даня любит.

И всё будет хорошо. И пробка, и вообще это неудачное лето — не вечны. И пусть духота и тяжёлый воздух давят сейчас на грудь, главное — Даня не один здесь такой.

Самое страшное наступало, когда он оставался в одиночестве. Учащалось сердцебиение, а руки и ноги начинали мерзко и мелко дрожат. Так случалось с самого раннего детства, как только себя помнит. Он боялся одиночества.

Даня понимал, что остаться без поддержки близких людей опасаются все, но у него это ощущение вызывало просто ирреальный ужас. Поэтому он старался никогда не оставаться наедине с собой. Женился очень рано, на первом курсе, ему едва семнадцать лет исполнилось. В общаге жилось весело, и уж там-то он никогда не оставался один. И девушки у общительного Дани не переводились.

Хотя прекрасные забавы быстро пришлось оставить, потому что большеглазая дева, смущаясь для вида, а на самом деле— нагло, сообщила: ему-таки придётся жениться. «По залёту», — добавила она.

Но Даня был совсем не против. Женились быстро, расстались так же быстро, не сильно беспокоясь друг о друге и о маленькой дочке. Где-то она жила сейчас у бабушки, матери бывшей жены. Даня отправлял деньги. Несколько раз пытался навестить дочь, но всё как-то не получалось, и он отложил общение на потом. Когда наследница повзрослеет и сможет сама навещать его. Визиты к бывшей тёще Даня при всей своей общительности переварить так и не смог.

Больше у Дани семья не получилась. Хотя он в глубине души этого даже хотел. За внешней весёлостью, умением находить друзей в любой ситуации и легкомысленным балагурством скрывалась жуткая, вытягивающая душу тоска. И самое печальное, что тоска эта, как понимал Даня с возрастом все отчётливее, не могла утолиться ничем. Может, и нужен-то был ему только один-единственный человек, который смог бы раз и навсегда избавить его от изматывающего душу патологического ощущения одиночества, но существует ли вообще этот человек во Вселенной? Даня уже очень сомневался. Тоска, кстати, терзала не единственно душу, но и тело.

В юности Даня мучился нейродермитами. Он тянулся к сверстникам, неистово завоёвывая роль если не лидера, то незаменимого шута-балагура, который всех веселит. Трудно казаться настолько интересным, чтобы жестокие дети не замечали красных язвочек, покрывавших всё тело. А у него получалось. По крайней мере, изгоем никогда не был.

Как-то раз пожилая дерматолог, с сочувствием разглядывая Даника, испещрённого рваными бляшками расчёсов, посоветовала проконсультироваться с психиатром. Она сказала, что лечить нужно не следствие, а причину, которая, очевидно, гораздо глубже, чем может показаться.