Книга Последняя сказка Лизы, страница 107 – Евгения Райнеш

Я хожу на занятия, не пропустил с тех пор ни одной лекции, что само по себе уже странно. Ловлю себя на том, что словно принюхиваюсь к окружающим людям, меня тянет ощущение страха, горя или неуверенности, которое исходит от них. Иногда кажется, что у меня появились какие-то сверхспособности. Явно после той ужасной ночи. В больнице мне было не того, но когда я вышел из неё, то понял сразу — мой мир стал другим.

А вчера меня окончательно прорвало. Кричал на Элика, и словно несло на волне этих криков, не мог остановиться, и снова и снова возвращался к тому тёмному переулку и одному из гопников — с лихорадочно блестящими глазами и зловонным запахом изо рта. Тому, которому нужны были не наши деньги и мобильники, а другое, то, что я никогда не отдал бы добровольно.

Я ни на секунду не могу забыть, как Элик, мой самый лучший и единственный друг, трусливо выворачивал карманы и, сверкая белыми подошвами своих кроссовок, метнулся прочь от этого места, где моё лицо и внутренности превращали в фарш. И собирались превратить в фарш душу, стягивая с меня джинсы.

— Этот годится только для еды, — произнёс вслед Элику каким-то утробным голосом один из этой своры, и я явно услышал каждое слово, и они впечатались в сознание, кажется, навечно.

Я вспоминал всё это и орал на Элика, который съёжился в углу нашей общежитской комнаты, потускнел, а мне стало невероятно радостно. Опять увидел мир в красках, сердце моё выстукивало победный марш, качало кровь по венам, и я ощущал это бурление и движение крови.

Это единственное, что меня заставляет чувствовать себя живым. Впрочем, есть ещё кое-что, дающее мне успокоение. Это воспоминание о том, как нож входил в живот зловонного гопника, его же собственный нож. Не знаю, выжил ли он, но мне очень хочется думать, что эта тварь сдохла. И я.…'

'… сказала мама. Мне очень жалко её, но я уже ничего не могу сделать. И ещё я очень зол на Элика, который сообщил ей о том, что случилось. Зачем он это сделал именно сейчас, когда все позади? Я уже в порядке, рука срослась, головные боли почти прекратились. Зачем этому идиоту понадобилось вызывать сюда мою маму, спустя несколько месяцев после той драки? Она остановилась в гостинице, но каждый день таскается к нам в общагу, и прёт на себе какие-то банки, склянки, коробки с едой. Словно успокаивает своё чувство ответственности за сына, напихав в него жратвы до отвращения. Меня это злит, вся фальшь и неправда ситуации. Может, поэтому я начинаю ломаться и капризничать, как прыщавый подросток в пубертатный период? Вчера я кинул в неё куском пиццы, и, с одной стороны, сам испугался тому, что сделал, а с другой, видя, как она побледнела и расстроилась, опять ощутил это живое бурление крови.

— Я не люблю пиццу с грибами, — закричало что-то чужеродное во мне, и оно же преисполнилось ликования, — идите в задницу со своей пиццей!

Элик с мамой переглянулись и почему-то оба промолчали. Ни увещеваний вести себя прилично, ни нудных нотаций. И это очень странно…'

«После поездки в Лашкино мне приснился кто-то по имени Генрих. Но я никакого Генриха не знаю. И никогда не встречал раньше. Во сне я не видел лица, но этот Генрих сказал, что теперь он мой самый лучший друг. После того, как „выручил“ в том тёмном закоулке, когда ни одна живая тварь не пришла мне на помощь. „Теперь ты понял, кто твой лучший друг?“, — спросил он меня. „Теперь вместе мы горы свернём“, — так сказал. Мы сидели с этим Генрихом без лица на голом холме, и вокруг расстилалась пустота. Мне стало страшно и очень одиноко, но Генрих заверил, что я скоро привыкну и буду получать удовольствие от этого состояния. Я спросил его про Элика, Генрих захохотал и сказал, что Элик нам пригодится. „Этот А-а-алик“, — пренебрежительно протянул он. — „Трусливая сволочь“. Что-то во мне хотело послать этого безликого куда подальше. Я сказал ему, что хочу вернуться к своей прежней жизни, но Генрих ответил, что это невозможно. Так как я убил того вонючего парня, и после убийства прежней жизни не бывает. Почему так вышло? Такой вот переплёт: в случившемся никто не виноват и ни у кого не оставалось выбора. Либо тот поддонок меня, либо я его. А если не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, я должен слушаться Генриха. Потому что он…»