Книга Последняя сказка Лизы, страница 108 – Евгения Райнеш

'— Зачем ты записываешь всю эту шнягу? — раздалось у меня в голове, когда я открыл тетрадь. — Да ещё и вручную, на бумаге? Ты же не дряхлый пердун, чтобы кропать свои старческие мемуары?

Генрих злится, когда я пишу от руки на бумаге, и это даёт мне надежду, что он не может прочитать рукописный текст. Кажется, он безграмотный. СМС-ки и вообще все электронные сообщения как-то поглощает из воздуха, а вот рукописи — не умеет. Поэтому я записываю всё, что происходит, именно так — по старинке.

Эти записи мне нужны для того, чтобы дать мыслям хоть какое-то подобие порядка. А я так быстро устаю и забываю. Всё забываю, голова стала дырявая. Мне необходим порядок, потому что после больницы я очень отстал, и теперь моя участь — куча хвостовок и пересдач в каникулы. Диплом. Впереди — диплом, осталось совсем чуть-чуть, и я должен все-таки дотянуть до него. Мама говорит, что нужно отдохнуть, но я знаю, что тогда эти голоса примутся за меня с утроенной силой. Я не смогу отдохнуть даже на необитаемом острове, голоса будут со мной. Они мешают, невероятно мешают мне. Но, кажется, я нашёл хоть какой-то выход. Алкоголь. Он помогает мне отключиться'

'…они спорили сегодня всю ночь, разрывая мою голову на множество частей. Мне казалось, что у меня не осталось уже ни одной моей мысли, они вытесняли даже малейший проблеск сознания своими визгами, стенаниями и криками. Они словно сцепились в драке в один комок, не давали мне ни минуты покоя, устанавливая очерёдность владения моим телом. Ощущение проститутки под клиентом было настолько невыносимым, что я отправился в ночной ларёк, купил бутылку водки и выпил её прямо там, на тротуаре. Водка оказалась палёная, потому что очнулся я только утром на своей кровати, и мне было очень плохо, но зато я больше не слышал этих ужасных голосов. На кровати передо мной сидела мама, Элика в комнате не было.

— Владик, — мама, кажется, плакала, — ведь ты же был таким чудесным мальчиком. Что эти ублюдки с тобой сделали?

Я посмотрел в мамины заплаканные глаза, и меня вытошнило прямо на пол…'

«… сегодня Генрих хохотал и, кривляясь, показывал, какое лицо было у Элика, когда его увозили в дурку. Мне хотелось выть — и от понимания того, что это я так поступил со своим единственным другом, и от бессилия. „Он — уже переваренный продукт“, — закончил ржать Генрих. — „Ищи другой, иначе мы долго не протянем“. Я бы хотел „долго не протянуть“, но эта тварь не даст мне спокойствия даже на том свете. Так он сказал, и я ему верю. Я вообще ему во всём верю, хотя ненавижу до спазмов…»

«… она визжит так противно, что мне хочется заткнуть её подушкой, лишь бы не слышать этих визгов. Она орёт о каких-то шлюхах, с которыми меня видели то там, то тут, но я не знаю никаких шлюх. Либо у неё патологическая ревность, либо у меня провалы в памяти. Но если, как она утверждает, я бухаю и отрываюсь с девочками всю ночь, то почему после этого чувствую себя свежим и полным сил? И даже если это так, мне кажется, она не переживает за меня, ей просто жалко денег. То, что Берта жадновата, я заметил только после свадьбы…»

«…уже не помню, что делал и что говорил во время этих провалов. Берта смотрит на меня как-то странно, я замечаю в её глазах тот же ужас, что появлялся на лице мамы и Элика после того, как снова ощущал себя живым и настоящим. Страшно ещё и то, что, очнувшись, я чувствую себя полным сил. Словно беру их у близких мне людей. Хотя этот подъем совсем ненадолго, и я опять…»