Книга Рыжий демон осенних потерь, страница 3 – Евгения Райнеш

— Ну, Кит, – прошипела я, поддевая ногтем малюсенький кругляшок с усиками.

Вовсе это оказался не жучок, хотя нечто близкое. Небольшой серебряный брелочек в виде паучка. Кажется, никакой материальной ценности он не представлял. И шпионской тоже. Потемневшее от старости ювелирное изделие из низкопробного металла. Наверное, был кому-то дорог как память. Возможно, и мне, если бы что-то о нем помнила. Но штучка была занятная. Я отчистила его от темного налета, приспособила к тонкой серебряной цепочке и надела на шею.

А потом все так закрутилось и распрямилось, врезав под дых, что мне стало совсем не до дешевого серебряного паучка, и уж тем более не до медвежонка с раскуроченным пузом.

Я знала эту дачу как свои пять пальцев.

Два этажа, красная черепичная крыша «под старую Европу», на фасаде – балкон, увитый умирающим плющом, потемневший от нахлынувших неделю назад ливней. Терраса с небрежно откинутыми плетеными креслами. В просветах дальних деревьев – мутный серый глаз пасмурного пруда, равнодушно отражающий старые качели. Доску с двумя толстыми веревками подвесили к мощной ветке почти над самой водой давным-давно, кажется, еще до того, как дед Феликса купил этот дом.

Воспоминания о счастливых днях, запечатанные клятвой никогда не выпускать их из заточения, вырвались на свободу. Коварно ударили под колени, ноги моментально ослабли, и я чуть не упала, запнувшись о порог.

Схватилась за косяк, пытаясь вытолкнуть воздух, колом вставший поперек внезапно усохшего горла. Случилось что-то и в самом деле страшное и неотвратимое, то, чего нельзя исправить никакими связями и деньгами Фила.

— Алька, – Никита Кондратьев, оказавшийся рядом, отшвырнув пушистый коврик у порога грязной кроссовкой, к которой прилипли мелкие листья, схватил меня за плечи. – Ты в порядке?

Коврик маячил перед глазами, заслоняя собой всё происходящее. Билась мысль: никто бы не посмел так небрежно отшвырнуть его, если бы с хозяевами ничего не случилось. Вещи становятся бесприютными, когда тот, кто их любил, больше не заботится о них.

— Ты идиот? – я вдруг ужасно разозлилась на Кондратьева, и это немного привело меня в чувство. – Это дача моего бывшего мужа. Когда-то… моя… Тупой вопрос.

Дёрнувшись из его заботливых объятий, я вытерла выступивший на лбу пот и повторила:

— Ты идиот?

Кондратьев пропустил «идиота» мимо ушей.

— Черт… Алька, прости… Просто там – девочка. У неё, кажется, шок, я решил, что лучше тебя никто не справится. Но если она…

Так, значит, ребенок, как минимум жив. Уже легче.

— Девочка? Это может быть только Кристина, – ответила я. – И… Десять лет прошло, Кондратьев. Просто дай мне минуту…

Не хватало еще тут упасть в обморок. Изо всех сил закусила губу, и резкая боль вырвала меня из тумана паники. Постепенно дыхание восстанавливалось, и ноги обретали прежнюю твёрдость.

Плывущая действительность опять обрела очертания, и знакомая прихожая напомнила о том, что десять лет все-таки прошли. Стены были те же, и шкафы, и полки, и вешалки. Вот только вещи на них совершенно другие. Большой мужской пыльник, я не помнила такого у Феликса. Несколько курток поменьше – женственных и девчачьих. На обувных полках столпились кроссовки, кроксы и резиновые сапоги.

Моих вещей тут не осталось.