Книга Кэп и две принцессы, страница 144 – Евгения Райнеш

Арина упала перед ним на колени, хватаясь за полы древнего сюртука.

— Теперь я презираю тебя! — сказал он. — Ты ничего не поняла ни в соловье, ни в розе, зато могла целовать за безделки свинопаса. Поделом тебе!

Артур-свинопас оттолкнул от себя Арину, няня повалилась навзничь, лицом в туман, и затихла. Видение растерянно озиралось вокруг, словно не зная, что ему делать дальше, затем опустилось на корточки и уронило лицо в ладони. Когда «принц» вновь открылся, это был уже совершенно незнакомый Ёшка темноволосый мальчишка со взглядом странным, застывшим, невидящим.

— Антон! — слабый отзвук колыхнул пелену тумана, заплясал на подходе к неустойчивому кругу света. Голос был незнакомый, женский. — Тошка!

Мальчишка растерянно и беспомощно завертел головой по сторонам.

— Мама? — спросил он неуверенно, словно нащупывая в этой мутной взвеси пути для голоса. — Мама, ты где? Я ничего не вижу…

— Иду! — отозвалось откуда-то извне, ещё слабо, но уже различимо. — Стой на месте, не двигайся!

Мальчишка тревожно топтался на месте, и в любой момент готов был сорваться и бежать — не зная куда, только прочь отсюда.

— Ты где? — закричал он снова, и слепое лицо его перекосила неожиданная злоба:

— Тебя нет! Нет со мной! Никогда тебя нет со мной! Ты приходишь только тогда, когда я становлюсь механическим принцем!

Антон кричал, захлёбываясь страхом, ненавидя и себя, и этот страх, и беспомощность. И ту женщину, от которой сейчас и всегда зависел. Когда его ненависть достигла наивысшего пика, поле дёрнулось, пошло складками, взбудораженное откликом Вероники:

— Я с тобой, милый, я всегда с тобой!

Ёшка поняла, что поле «подцепило» Веронику Вершинину, и сейчас им всем самое время выбираться из «мультяшки». «Почему Арина застряла на «Свинопасе»? — подумала тревожно Ёшка, — Сейчас, срочно, нужно вводить «Репку». Она же знает это, почему медлит?».

С головы мальчишки вдруг начали слетать волосы. Они падали словно на ускоренной перемотке, демонстративно, густыми плотными прядями. Через минуту, а, может, и того меньше (времени не стало — всё длилось долго, но происходило мгновенно здесь и сейчас) совершенно обнажённый, лысый череп начал вытягиваться клином, принимая нечеловеческую треугольную форму. В изменившемся Свинопасе Ёшка узнала обитателя Оллеи, планеты, тоже попавшей под дугу Бэтмена. Он умоляюще смотрел на растерявшегося синхрониста огромными глазами, полными слёз, затем потёк лицом и стал кем-то другим. Этот другой был с клыками, выпирающими на половину лохматой морды, жутким, но всё с теми же умоляющими глазами, в которым стояли слёзы сожаления. Потом морда скукожилась в младенческое морщинистое личико, затем распрямилось в лик невероятной красоты. Лица стремительно менялись, но скорбный взгляд оставался неизменным.

Ёшка уже перестала отмечать, к какой расе принадлежит каждая из этой череды стремительно меняющихся личностей. Некоммуты толпились у выхода из настоящего, и каждый прочно был сцеплен со своим чувством вины. Перед синхронистом проходил парад жертв, а палачи бессознательно болтались на другом конце сцепки, неразрывно связанные со своими ошибками. Ни одну сознательную жизнь нельзя прожить, чтобы где-то не ошибиться и что-то не сломать. Всех разумных живых можно зацепить на крючок сожалений, чтобы вытянуть из беспамятства. Это очень больно, зато исключительно действенно. Ёшка поняла, что больше всего на свете сейчас боится увидеть в Свинопасе своего отца.