Книга Этот мир не для нежных, страница 157 – Евгения Райнеш

— Боже мой, — сказала Лив в отчаянии, — Боже мой!

Она оглянулась. Вокруг не было ничего. Совсем ничего, кроме все той же, крошащейся под ногами бетонной земли и блестящей дорожки, застывшей заколдованной осколочной рекой. Ещё, очевидно, где-то за ними следовала погоня, где-то далеко...

Хотя нет.

Уже не далеко.

Совсем близко.

— И ты имел наглость показаться мне на глаза? – Геннадий Леонтьевич сдвинул огромные защитные очки на затылок, и сразу стало ясно, что он не просто недовольно дребезжит старческим стеклянным голосом, а вне себя. Глаза под обильными, растрепанными бровями метали гром и молнии. Даже паяльник в руках у изобретателя угрожающе ощерился, в небольшой комнатке к запаху припоя с канифолью примешивалось что-то ещё, густо-сладковатое, а затем резко повеяло грозовыми разрядами.

Тот, кто был причиной неистового гнева Геннадия Леонтьевича, невзирая на надвигающуюся грозу, хмыкнул из тесной прихожей:

— Не на глаза, мон шерр. Смею заметить, что ты меня не видишь. И не вы ли с императором, презрев давнее обещание, недавно встречались? В очень интимной обстановке. Дело пахнет, сам знаешь чем. И у тебя, кажется, что-то горит.

На раскаленном паяльнике корчилась капля припоя. Гениальный изобретатель, не глядя, выдернул шнур из розетки.

— Не заговаривай зубы, Джокер. Это всё по твоей вине. Знаю, кто привёз сюда глупую птицу.

— Я, – согласился голос из прихожей.

— Ты решил, что это десятка щитов и собрался дать ей имя Мытаря.

— Согласен, – тот, кто пришел без приглашения и спроса, не отпирался. Он отвечал быстро и, кажется, даже веселился.

— Фарисею идею тоже подкинул ты?

— Угу, – бухнула темнота. – Ненавязчиво.

— Резоны? У тебя есть хоть один? Сколько раз вы пытались восполнить колоду? Кроме этого пугливого воробья, из которого вы растите Пажа, ни одно предприятие не увенчалось успехом.

— Ты и сам знаешь, что иначе нельзя.

— И что теперь? – Геннадий Леонтьевич из гневного вдруг стал просто усталым. «Как вы мне все надоели», – подумал он, вслушиваясь в то, что ответит ему древний враг, без которого он не может жить, ибо был враг целью существования его.

Наэлектризованные тучи слабо взвизгнули и сдулись. Тощая, сразу поникшая молния прорезала мрачный небосвод. Выпустив пар, гроза, так эпически начинавшаяся, выдохлась и сморщенным листом упала на мёрзлую землю.

— Теперь прошу тебя не мешать, – голос из прихожей стал серьёзным. – Ты мешаешь, Отшельник.

— Мне нет никакого дела до этих игр, – все ещё огрызался тот. – Но вы-то! Древние гамоты, на которых когда-то держалась гармония белого, до чего вы дошли?! Устроили из места силы контрабандный перевал, тьфу…

Он собирался плюнуть, чтобы выразить всё своё презрение, но вспомнил, что это его дом, и передумал.

— Птицу оставь в покое, – только и сказал, резко успокоившись.

— Я изначально привез её в колоду. Мальчишка просто не понял. Ну да, я притворился, что везу жертву. Ты же знаешь Фарисея. Ему нельзя сразу вот так – бухнул и всё. Исподволь, вкрадчиво и льстиво – так можно внушить ему новые мысли. Ему нужен мытарь, а всем нам – десятка щитов. Я приглядывался. И оказался прав.

— Ты ошибся, – Геннадий Леонтьевич сел на свой продавленный топчан, не выпуская паяльник из рук. Голос его обрел твёрдость человека, который окончательно решил закончить разговор. – Даже если это десятка, то не щит. Это посох. Так что птица всё равно уйдёт. А если ты не оставишь её в покое, уведёт за собой и любовника. Он-то изначально был посохом. Пустые хлопоты, Джокер. Я ясно это вижу.