Книга Лагерь, который убивает, страница 45 – Валерий Шарапов

Он сыпанул в кружку какого-то чайного колдовства, потому что, когда влил кипяток, в кабинете запахло головокружительно.

— Мои таежные припасы, — пояснил Серебровский, — первое средство, чтобы согреться и успокоиться.

— Я не нервничаю.

— Тогда просто пейте.

Оля в самом деле озябла и с большим удовольствием отхлебывала горячий чай. Серебровский вынул пару сухарей.

— Вам нужно лишь слово сказать — я переговорю с руководством, будет решен вопрос с райкомом.

— Не надо.

— Вы не поняли. Никаких последствий не будет, никаких взысканий — я даю вам слово.

— Ничего не надо. Я с вами.

— Принято. Я ставлю вопрос о выплате вам ставки старшего воспитателя или что там по штатному расписанию.

— Не надо.

— Надо. Бесплатно вы работать не будете. И хватит об этом.

— Как скажете.

Серебровский одобрил:

— Вот-вот, это правильный ответ. Теперь следующий процедурный вопрос. Как вы одна пойдете домой, по темени?

Ольга смутилась: в самом деле, как? Наполеоныч продолжил, размышляя:

— И притом если пойду вас провожать — это тоже неловко. Пойдут толки, ваши родители, ваш…

Он замешкался, Ольга колко перебила:

— Неважно.

— Тогда нечего и гадать. Вам где удобнее лечь?

Ольга запаниковала:

— Что?!

Серебровский, не обращая внимания на ее смущения, копался в шкафу — оказалось, что книги в нем наверху, за стеклом, а внизу какие-то тряпочные припасы.

— Ага, вот, — он разогнулся, в руках держал свежайшее, колом торчащее от крахмала постельное белье, — устраивайтесь прямо тут.

Он закрыл дверь на балкон, Ольга попросила:

— Не надо!

Но он уже извлек из-за двери раскладушку, разложил ее, умело постелил белье, вдел — в одиночку! — в пододеяльник шерстяное одеяло.

— Спокойной ночи. — И прежде, чем Оля успела возразить, Серебровский, прихватив какую-то папку, вышел и закрыл за собой дверь. Было слышно, как он сбегает по винтовой лестнице.

Все стихло. Оля, пожав плечами, принялась раздеваться. Действительно, устала смертельно. Выдался такой ужасно длинный, нервный день, а ведь уже… сколько времени?

Часы стояли на столе, Ольга развернула их циферблатом к себе — упала какая-то рамка, приставленная к ним. Третий час ночи. Она поставила часы, как были, подняла упавшую рамку — в ней оказалось старое, все в заломах, фото девушки лет восемнадцати-девятнадцати.

Оле она показалась ужасно красивой и такой же жуткой. Бумажная балерина, как у Андерсена, бабочка, приколотая булавкой, — хрупкая, беззащитная и мертвая — в точности, да-да, только мертвая не как обычно, а как щемящее воспоминание, призрак.

Видно, что еще очень юна, но в лице не было ни одной детской черты: глаза, носик, брови, капризный рот — все, как у куклы, правильное. Толстые темные косы уложены во взрослую прическу. Но главное — взгляд светлых и одновременно бездонных глаз, такой серьезный, аж жуть. Губы улыбались, а глаза — нет. И они как будто фотографировали того, кто смотрел.

Ольга отставила рамку, потушила свет и влезла под одеяло. Поворочалась, чтобы стало теплее. Быстро заснула.

…Из-за дощатого высокого забора был виден лишь контур главного корпуса, мезонин, в котором маячили две тени. Колька, который все это время торчал на Санькиной голубятне, принялся спускаться.

Она не выйдет. Не пойдет домой. Остается там.

В горле стоял ком, горький, как дым выкуренной им последней папиросы. Вся пачка вышла, да. Потому что он очень долго ждал сперва у дома, надеясь, что она выглянет — но дождался того, что она куда-то побежала с чемоданом. Колька крался за ней по кустам. Он же видел, что она боится, упрямая девчонка. Ведь ей больно, одиноко, страшно — неужели непонятно, что надо делать, куда бежать?