Книга Лагерь, который убивает, страница 60 – Валерий Шарапов

Он влетел на лестницу, хватаясь за перила, буквально втаскивая себя вверх по ступеням. Влетел с последней в мезонин, с силой захлопнул дверь, прижался к ней спиной, прислушиваясь.

Безмолвие.

Счет оборвался на девяносто девяти. Не догнал на этот раз.

Ужасно дрожали руки, он засунул ладони под мышки, дышал так, как учил детей. Потом подошел к раковине, плеснул воды в лицо, поймал свое отражение в зеркале — бледная искаженная образина.

Паша смотрел-смотрел, от души, как по чужим, отхлестал себя по щекам, спасаясь от подкрадывающейся истерики.

«Ну и рожа. Как этот… вожатый с вывернутым лицом, всегда улыбается».

Паша резко отвернулся, так резко, что все поплыло перед глазами. «Бред. Бред и чертовщина. Антипростынное, себе, лошадиную дозу».

А еще лучше — поработать, предварительно заранее разложив раскладушку. Очень удобно спать там, где думаешь — мысли, не находя выхода, продолжают работу во сне, выдавая неожиданные решения. Он устроился за столом, расчистил место: «Сейчас сообразим, как писать жалобы на черную простыню, зеленые глаза и прочую пионерскую чушь — это как раз просто. Нет мыслей о том, как вносить основную процедуру, которая предшествовала приступу».

Никто не собирается это записывать. И все-таки мысль работала: «Введение активированной аутологичной сыворотки…» — не пойдет, «проведение курса гирудотерапии с сопутствующим забором биоматериала для…» — для чего? Ну пусть будет просто анализ…

Это формальности. Мозг заполнял другой, невидимый реестр. Столбцы были те же, но строки — другие. Паша швырнул ручку в подставку, как копье.

Глаза с фото сверлили. Он встал и заходил туда-сюда по кабинету и все ловил этот взгляд — неподвижный, наследственно-фиксирующий. Стоило повернуться спиной, как в затылок впивался тот же самый взгляд — два ледяных буравчика, вкручивающихся в основание черепа.

«Это бумага и усталость, — напомнил он себе, — бумага и усталость, свет, угол и тень…»

Хватит. Чистейший бред на фоне длительной психотравмирующей ситуации, побочных эффектов, недосыпа.

С безумием не спорят. Его купируют.

Паша полез в сейф, достал флакон снотворного — поставил на место. Химический сон сейчас ни к чему, слишком похож на смерть. А вот коньяк, подаренный кем-то сто лет тому назад, — пожалуй, что и к месту. Паша налил полный стакан, опрокинул — не для удовольствия, для удара по мозгам. Огонь разлился по жилам, ледяной спазм отошел, хмель немедленно придал сил.

— Хватит, — сказал он вслух и с силой, с остервенением шлепнул рамку лицом вниз.

Сделано. Отогнал призрак, но ненадолго. На обороте фоторамки было выведено его собственным почерком: «ПОСТАВЬ КАК БЫЛО».

Когда он это написал — не помнил. Медленно, будто против воли, он потянулся к фото, позволил ему снова встать на место — а как иначе? Оно здесь царит, все ради него.

Паша стащил брюки, свитер, бросил все на стол и сам рухнул на раскладушку, провалился в сон, черный и безвоздушный, с благодарностью, как в небытие. Но не судьба.

Стук. Стук. Стук.

Сначала это было просто ощущение — навязчивый внутренний ритм, выбивающийся из общего фона. Тахикардия? Но стук учащался, становился громче, назойливее. Нет, это не внутри, это снаружи. Не сердце это, а шаги.

Кто-то поднимался в его мезонин.

Паша ворочался, пытаясь глубже уйти в сон, убежать от звука: «Спи. Этого нет, не существует», но шаги никуда не девались, и ступени скрипели все ближе. Он зажмурился под веками, стиснул зубы: «Истерия. Не позволю. Я врач. Я…»