Книга Николай. Спасти царя, страница 24 – Анна Милова

— Бога нет, а Вы, бывший царь, лжёте! В тот год Вы отвергли руку, которую тянул к Вам народ, а теперь мы не подадим свою Вам.

— Как Вам будет угодно, — он опустил свою руку, и побрёл дальше.

Узнав от Долли новость об отречении царя, Володя ей не поверил:

— Невероятно, товарищи! Кто бы мог подумать, что трёхсотлетняя монархия Романовых рухнет, как аэроплан в степи… Вы могли такое вообразить? Лично я нет.

— Как же так, Владимир Ильич? — не поверила ему она. — Столько лет Вы отчаянно боролисьпротив царской власти, полагая, что она вечна?

— Как Вам будет угодно. До начала войны я и вообразить такое не мог. А знаете, почему? Людям кажется, что у них всё будет по-другому, по-новому, совсем не так, как учит нас история. А ведь люди-то во все времена одинаковы. Война, голубушка, последняя капля! Лебединая песнь Николая 2.

Отречение казалось Долли фантастикой и сном. В Петербурге она часто встречала Романовых в свете, но больше Ники, его матушку и детей. Вечно болеющая, нервозная Аликс казалась ей лидером семьи, и что самозабвенно любит супруга именно она, тогда как государь рядом с женой смотрелся легкомысленным юношей, а её свекровь была притягательнее и ярче невестки. Впрочем, ни занятая домашними заботами Аликс, ни светская Мария Фёдоровна не были интересны Долли, она считала их взгляды на жизнь давно устаревшими. Но при этом в обществе хорошо знали — обе дамы плотно атаковали одна сына, другая мужа.

Главной ошибкой Аликс многие считали её увлечение Распутиным и уверенность в том, что её муж должен быть самовластен, как средневековый немецкий бюргер, так же, как и она сама. И молча враждовавшая с ней её свекровь, вероятно, так же могла мечтать о свержении Аликс.

Долли хотя давно уже разделяла идеи Ленина, всё же не могла без боли видеть, как от царской семьи постепенно отступали даже самые их преданные, давшие клятву верности самодержавию, люди.

А сама она ощутила эту свободу так, будто она поднимается на аэроплане куда-то вверх, к новой жизни — она ждала её. Но как и тогда с детьми в России, вновь ощутила жгучий стыд — материнство опять уходило куда-то на задворки её жизни.

Она решила ехать к мужу в Петербург. В их швейцарском «гнёздышке» вместо Гриши поселилась тоска.

— Революцию в бархатных перчатках не делают, пришло время действовать. Будем готовиться к прозе жизни, — сказал Володя своим спутникам на вокзале Цюриха.

Политические эмигранты возвращались Россию. Ехать им пришлось через Германию в особом вагоне. Товарищи с важными документами и Долли с ребёнком на руках и с горничной мчались сквозь всю Европу в вагоне с опущеными шторами почти без остановок.

Их багаж на станциях осматривали «вполглаза» — самые важные бумаги — статьи и письма Ленина Долли спрятала в одной из своих шляпных коробок с двойным дном, но немецкая полиция и не подумала проверить вещи элегантно одетой и сияющей бриллиантами светской дамы.

Узнав о революции, Маля сразу решила уехать во Францию — в России её ничто более не держало. Нет его — не будет и театра.

Семья готовилась к отъезду — собирали вещи и прятали в тайники дорожных сумок драгоценности и деньги.

— Социалисты в России всерьёз и надолго, Андрей, — возврата к старому нет. Монархия больше не восстановится, — заявила она великому князю.