Книга Николай. Спасти царя, страница 25 – Анна Милова

— Ты, как всегда, мудра! — Он нежно поцеловал возлюбленную. — И прекрасно. Теперь, когда мы избавлены от семейных предрассудков, я счастлив сделать тебе предложение руки и сердца, — обрадовался Андрей Владимирович.

— У меня письмо для балерины Красинской, лично в руки велено передать, — к ним во дворец на Большую дворянскую улицу пришёл скромно одетый паренёк и отдал ей залепленное сургучной печатью конверт неизвестного адресата.

'Дорогая Маля!

Мы все до сих пор ещё в Ц.(царском селе) и, слава Богу, здоровы.

Я случайно узнал о том, что ты и А. намерены вскоре покинуть Петербург. Но не будешь ли ты настолько любезна оставить свой дворец во владение людям, которые передадут тебе это письмо? И ещё, прошу тебя, не увозить с собой дочь: пусть Ц. (Целина) вырастет в России в семье твоего брата — девочка никогда и ни в чём не будет нуждаться. Пусть она, как и ты, моя милая, станет русской балериной.

Храни вас всех Господь! Дай Бог, свидеться. Целует тебя крепко много раз твой старый экс-Р. (Романов).

Дочитав письмо, Маля вздохнула давно забытой тяжестью. Всю жизнь она была уверена, что он в её власти. Он всегда приходил к ней, когда ему было тяжело, приходил за её поддержкой, и она была не в силах ему отказать.

Всё оказалось совсем наоборот.

— Бог с ним, с этим домом! Пусть его возьмёт, кто захочет. Революция сделала мне подарок дороже — я стала Романовой! — успокоила она супруга. — И уедем отсюда в Париж.

Вскоре дворец балерины превратился в штаб большевков. По приезде в Петроград, речь Владимира Ильича Ленина, произнесеная с его балкона, была с восторгом встречена публикой.

Зимой 1917 года новая Россия и Петроград начали казаться Долли будто сваренными из каши — так зыбко и чуждо стало всё в новой родной стране, словно весь Петроград пропитался запахом дешёвой крупы, сожжёной мебели, тления тел, лекарств и горя.

Жизнь, которая прежде виделась ей игрой под названием «наша партия» ныне приобрела какие-то страшные очертания.

Она видела — стремительно уходит вера в Бога православного народа, меняются вековые устои семьи: руководя мужчинами, женщины с манерами кухарок, теряли свою природу, а мужчины слабели. Ей думалось иногда, что будто по злой усмешке судьбы стиль обращения в семье бывшего самодержца проникает сейчас во все слои нового общества.

Сама Долли так и не смогла вырвать из сердца веру в эти «поповские сказки». Ей казалось, что на неё глядит дерзким взглядом теперь даже лик матери Божьей.

Впрочем, не питала она иллюзий и о своём «буржуйском» классе. Далёкие от жизни народа, люди её прежнего круга, с дества владевшие французским языком лучше, чем русским, относились к своей Родине, как к захудалой колонии, предпочитая жить на Лазурном берегу Франции.

И друзей огорчало невежество и грубость новых «могильщиков самодержавия».

— Мы ждали не этого, — с болью говорила Надя. Она звала Долли к себе в Москву.

В Петрограде от дифтерита умер её трёхлетний сын Николенька. После его похорон на Смоленском кладище, Долли, как и тогда, бежала прочь от этого страшного города, и переехала с мужем в новую столицу.

Давно жили в Европе с бывшим мужем её дети. Уехала в Германию с детьми и её кузина Лиленька. Последний раз они виделись с ней в Берлине накануне войны, Долли тогда ждала сына. А всего через год, не пережив гибели на фронте сына Олега, умер от приступа астмы её муж великий князь Константин. В их любимом Мраморном дворце основали музей революции.