Книга Корона рогатого короля, страница 94 – Янка Лось

С улицы потянуло хрусткой снежной свежестью, от которой приятно щипало в носу, и Беатрис вдруг захотелось вынести и проветрить на зимнем ветру постели и рубашки. А потом даже не обязательно рассказывать об этом у графини Мур. Но сейчас нужно было сделать кое-что поважнее – и она побежала за медом, служанки должны были знать, есть ли в доме лесной.

Когда Беатрис вернулась радостная и с глиняным, терпко пахнущим горшочком в руках, Эшлин закрыла окно, успела раздеть больную и бережно смазывала ее бледно-зеленой мазью. Беатрис чувствовала, как от этой мази веет не просто мятой, но прохладным ветром, который вобрал в себя речную свежесть, аромат луговых цветов и легкую горечь древесной коры. Сгибы ног и рук Эпоны, грудь, живот, виски – все постепенно покрывалось легким слоем этого прозрачно-зеленоватого зелья. Может быть, дело было в большой масляной лампе, что стояла совсем рядом с кроватью и давала яркий огонь, но Беатрис показалось, что теперь кожа Эпоны немного светится.

Эшлин оставила ее раздетой, чтобы ничто не мешало уходить жару, а ткань не впитывала мазь раньше времени. Потом села на край перины и, едва касаясь пальцами руки больной, запела. О солнце, которое поднимается над землей даже за тучами, о любви, что согревает сердце в самые страшные времена, о цветах, растущих сквозь камни, разрушая гранит, о возвращении после долгой дороги туда, где ждут. Беатрис казалось, что этот сильный, неожиданно низкий для женщины голос гудит где-то внутри, в ритме сердца, ее сердца. Это не просто песня, а нить, за которой хочется тянуться. И подхватить бы ее, даже просто ведя мелодию без слов… но звуки застревают в горле, стиснутом слезами.

Если жизнь так хороша, почему же Беатрис кажется, будто она никогда не жила? Или даже не пробовала… жить?

Песня закончилась, но еще, казалось, висела в воздухе, когда Эшлин сказала:

— Все будет хорошо.

— С Эпоной? – робко спросила Беатрис.

— С ней, думаю, да. Она очень далеко, но она сильная и знает, что должна вернуться. Но я говорила о тебе. С тобой все будет хорошо. И с твоим сыном, который родится в свой срок.

Беатрис поняла вдруг, что плачет.

* * *

Эпона не слышала песни. Не чувствовала мягких прикосновений и холодка мятной мази. Туман кончился, выбросив ее на камни, и она снова шла. Не шла – бежала вдоль замковой стены с выщербленными серыми камнями. Стена, изгибаясь, уходила далеко вперед. Где-то там, впереди, шла такая знакомая фигура в праздничном колете королевских цветов. Эпона пыталась звать Эдварда, но голоса не было. Она бежала, но юбки становились все тяжелее, спутывали ноги, как болотные травы. А он шел быстро, тенью птицы скользил вперед, как не могут ходить люди. Эпона знала, что впереди него мертвая темная пустота, она уже близко, и если он окажется в этой пустоте, то уже никогда не вернется.

Стена казалась бесконечной, а мутно-серое небо над ней опускалось все ниже, становясь непроглядным туманом. Снова туман. Ноги уходили по щиколотку в мокрую землю, нет, не землю, она уже пыталась бежать по болоту.

«Ты думаешь, болотное чудовище тебе поможет, глупая, глупая! – зазвенел ненавистный голосок. – Оно сожрет тебя, сожрет, сожрет! И никто не узнает, и никто не вспомнит!»

Эдвард исчез. И стена исчезла. Эпона не понимала, куда теперь идти, ее ноги тонули в грязи, юбки тянули вниз. Сесть. Лечь. Закрыть глаза. Она так устала.