Книга История Кузькиной матери, страница 102 – Марьяна Брай

Глаза сияли, ожидая рассказа о приключениях, и я невольно улыбнулась. Непосредственность и искренность мальчика были лучшим лекарством от всех сложностей взрослой жизни.

Утренние обнимашки с Кузьмой стали для меня спасительным якорем в буре новых незнакомых чувств. Но как только сын убежал по своим делам, волнение вернулось с новой силой. Весь дом, казалось, был пропитан воспоминаниями о вчерашнем вечере. Обыденные хлопоты, которые раньше составляли основу моего дня, казались теперь пресными и бессмысленными. Руки машинально перебирали столовое серебро, а мысли были далеко, там, в сияющем зале, в кружении вальса, в тепле взгляда.

Неловко признаваться в этом было даже себе, но меня неудержимо тянуло к двери кабинета, откуда доносились приглушенные голоса: строгий баритон Василия и звонкий дискант Кузи. Хотелось приоткрыть дверь на самую малость и подсмотреть, подслушать… Но я тут же себя одёргивала. Что за ребячество, Алла Кузьминична? Нужно вести себя сдержанно. К обеду он вышел, как и всегда. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, моё сердце трепыхнулось и замерло в ожидании.

Но… ничего не произошло. Я искала в его глазах хоть искорку вчерашнего огня, хоть намёк на то пламя, которое, как мне казалось, обожгло нас обоих. Но они были спокойны и ясны, как осеннее небо. Никакого жара, никакого тайного знания, что связывало нас двоих всего несколько часов назад.

— Доброго дня, Алла Кузьминична, – ровным тоном учителя произнёс Василий, слегка кивнув. – Кузьма сегодня особенно прилежен. Мы разобрали весьма сложную задачу по арифметике.

И всё. За обедом он говорил о книгах, о погоде, об успехах моего сына. Он был вежлив, внимателен, но отстранён. Вчерашний галантный кавалер, чьё прикосновение заставляло кровь бежать быстрее, сегодня был всего лишь безупречным учителем. Словно между нами выросла тонкая, но непробиваемая ледяная стена. Он ни словом не обмолвился о бале. Словно и не было его вовсе. Словно не он вёз меня домой и тихо спросил у самых дверей: «Вам понравилось?». Тогда я ответила, что да, конечно, понравилось, и я особенно благодарна ему и Елизавете Глебовне за поддержку.

А теперь сидела, смотрела на него и не понимала: неужели мне всё это привиделось? Тот взгляд, то напряжение, та почти осязаемая близость? Я поймала себя на мысли, что это молчание злит меня куда больше, чем любые слова.

Послеобеденная тишина в доме была тяжёлой и вязкой, как кисель. Вежливость Василия за столом была хуже откровенной ссоры: она создавала пропасть, которую невозможно было ни перепрыгнуть, ни обойти. Я чувствовала себя обманутой, словно мне показали что-то настоящее, а потом объявили это иллюзией. И вдруг эту гнетущую тишину разорвал резкий скрип полозьев у ворот и торопливый стук в парадную дверь.

У меня неприятно кольнуло сердце, словно предостерегая, что этот звук не несет ничего хорошего. Через минуту в гостиную, где мы сидели с Василием, почти вбежал запыхавшийся посыльный из его дома. Сняв шапку и сбивая с валенок снег, он, не глядя на меня, обратился прямо к Василию:

— Василий Данилович, беда! Матушка ваша серьезно занемогли. С утра из комнаты не выходят, к себе не пускают, стонут только. За лекарем уже послали, а Анастасия Кузьминишна велела немедля за вами отправляться!