Книга История Кузькиной матери, страница 86 – Марьяна Брай

Елизавета Глебовна явно не та женщина, которой можно было бы что-то «подсказать». Значит, это её собственная инициатива? Или… так принято? Может, местное общество решило, что пора вдове Алле Кузьминичной перестать быть затворницей и официально «выйти на рынок невест»?  или я просто преувеличиваю, и мне будет положено сидеть в сторонке с такими же, как я, вдовами?

Письмо в моих руках вдруг показалось невероятно тяжёлым. Оно было не просто приглашением. Оно было вызовом. И я прекрасно понимала, что мой отказ будет значить одно – исключение их этого самого общества.

Письмо Елизаветы Глебовны так и осталось лежать на столе, словно немой укор. За ужином, когда Василий уже давно ушёл и, казалось, все волнения дня остались позади, я все же решила поделиться новостью с Алёной.

Надеялась, может, она подтвердит мои опасения, что идти туда совершенно незачем.

— Алёна, тут… пришло приглашение на бал к Тимофеевой, – начала я осторожно, наблюдая за её реакцией. Её глаза округлились, а потом вспыхнули таким живым интересом, что я тут же поняла: моей надежде на «нет» не суждено сбыться. Она всплеснула руками и, словно беспокойная наседка, принялась суетиться вокруг меня, забыв про неубранную полностью со стола посуду.

— Барыня! Да как же это замечательно! – щебетала она, расхаживая по кухне. – Наконец-то! Вот я же говорила, что нужно вам развеяться! Это же сам Бог велел!

И наша кухарка, словно воспрявшая, встряхнувшаяся после слишком спокойного существования, принялась сыпать целым перечнем неотложных дел, которые нужно было решить как можно быстрее:

— Платье! Срочно нужно новое платье! Или хотя бы старое перешить! А туфли? А прическа? Уложить волосы, ленты, может быть, жемчуг вплести? А перчатки! Без перчаток на бал ни-ни! А украшения? У вас же, барыня, остались эти чудесные серьги с изумрудами…

Чем больше она говорила, тем сильнее я уверялась, что мне туда совершенно не надо. Предстоящая суета, эти бесконечные приготовления, светские условности – всё это казалось мне неподъёмным грузом. Я хотела лишь покоя и возможности заниматься своими делами, а не вот этой вот… «светской жизнью».

— Алёна, да подожди ты, – попыталась я остановить поток энергии, но она была неудержима.

— И что вы наденете? Нужно что-то светлое, но не слишком вызывающее! Вы же вдова, но уже не в строгом трауре. Может быть, сиреневое? Или нежно-голубое? Да-да, голубое вам очень к лицу будет, подчеркнёт глаза!

Я уже почти открыла рот, чтобы твёрдо сказать «нет», когда в наш женский спор совершенно неожиданно вмешался Кузьма. Он до этого сидел тихо, доедая с чаем кусочек сладкого рулета, но теперь поднял голову. Брови его были нахмурены, и он смотрел на нас с Алёной так серьезно, что я даже слегка опешила.

— Алёна, помолчи, пожалуйста, – произнёс он совершенно по-взрослому, и тон был таким спокойным и уверенным, что повариха, к моему удивлению, тут же замолчала, раскрыв рот. Кузьма перевёл взгляд на меня. – Матушка, ты обязательно должна пойти, – выдал он, глядя мне прямо в глаза. – Ведь глазом моргнуть не успеешь, а придётся мне свататься. И тогда без такого вот бала не обойтись.

Я замерла. От неожиданности. От его серьёзности. От того, как сильно он повзрослел за это время. Сначала мне хотелось плакать от умиления, а потом неудержимо смеяться. Мой Кузька! Мой маленький хозяин поместья, рассуждающий о сватовстве!