Книга История Кузькиной матери, страница 92 – Марьяна Брай

Эта женщина, настоящая Алла, могла просто умереть. Исчезнуть. И никто бы не оценил ни этой красоты, ни этой молодости. Почему-то именно сейчас мне стало кристально ясно: почему Бог – или кто бы там ни был – дал ей еще один шанс. Но не ей. А мне. Мне, которая всю свою прошлую жизнь прожила для кого-то: для системы, для долга, для работы. Я с ужасом осознала, что и эту новую жизнь я собиралась прожить точно так же: для сына, для поместья, для выживания. Вечно в обороне, вечно настороже. И такая тоска-обида сдавила горло… За ту, другую Аллу. И за себя нынешнюю. За обеих нас. Нет. Так не пойдёт.

Я решила, что должна дать ей шанс. А значит, в первую очередь дать шанс себе. Не просто выжить, а по-настоящему жить. Именно с этой мыслью я медленно повернулась, когда услышала внизу голос Тимофея и следом тихий знакомый баритон Василия Даниловича.

Я начала спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моём сердце. Шелест парчи казался оглушительным. Я видела его спину: он стоял внизу, в прихожей и что-то говорил нашему старосте. А потом он обернулся. И всё замерло.

Что-то внутри меня, давно уснувшее, окаменевшее и забытое, вдруг встрепенулось. Словно цветок, месяцами стоявший без воды, у которого оставались последние секунды жизни, вдруг получил живительную влагу. И, как в ускоренной съёмке, его стебель окреп, позеленел, выпустил тугие бутоны и в одно мгновение расцвел пышным, невероятным цветом.

Василий смотрел на меня. Но это был не взгляд учителя, не взгляд соседа или друга. Так смотрят мужчины на очень красивых и, наверное, даже очень желанных женщин. В его глазах смешалось всё: растерянность, изумление, восхищение и что-то ещё более глубокое, тёмное, отчего у меня перехватило дыхание, а по спине словно прошлись кончиком пёрышка сказочной птицы Феникс.

Он смотрел так, будто видел меня впервые. А может, так оно и было. Ведь я и сама себя впервые увидела всего несколько минут назад.

Я села в карету, стараясь, чтобы шелест парчи не звучал слишком громко в этом замкнутом пространстве. Когда Василий сел напротив, опустила глаза, уставившись на свои руки в новых перчатках. Я никогда не была скромницей. Вообще никогда. В моей прошлой жизни приходилось смотреть в глаза и преступникам, и начальству, и я никому не позволяла сбить себя с толку простым взглядом.

Но сейчас… чтобы так смутиться, так растеряться под взглядом мужчины – со мной такое было впервые. Сердце билось в груди, как пойманный воробушек, отчаянно и часто. Я понимала, что веду себя совершенно непривычно, неестественно для той Аллы, которую он знал. И, вероятно, он даже поймет, что что-то не так.

Мой попутчик молчал. Какое-то время он, видимо, просто давал мне прийти в себя. И за эту молчаливую деликатность я была ему безмерно благодарна. Но тишина затягивалась, становясь почти осязаемой, и я поняла, что разговор все-таки предстоит.

Глубоко вдохнув, я подняла на него глаза.

— Василий Данилович, – начала я, стараясь придать своему голосу непринужденность, – есть одна вещь, о которой мы с вами не говорили… Вы знаете, что после моей продолжительной болезни… я не узнаю всех? И, честно говоря, совсем не помню, кто есть кто в здешнем обществе. Если вы поможете мне, чтобы моё посещение выглядело более-менее прилично и обычно, я буду вам очень благодарна.