Книга Школьный клуб «Лостширские ведьмы», страница 2 – Анна Кейв

— Элизабет, посмотри на себя! У тебя такие красивые волосы, а ты постоянно ходишь лохматая! Неужели твоя мама не видит, какой неопрятной отправляет тебя в школу?

И она не видела. Потому что Маделен Бэйли так и не вышла замуж за Теодора Стэдлера. Промучавшись в маленьком городишке три года, она решила возобновить карьеру модели, и уехала в Лондон воплощать мечты. Папа, однако, долго не говорил об этом Лиз, каждый раз выдумывая причины, по которым маме пришлось уехать.

Он был убит горем. Лиз помнила это очень хорошо, потому что уход мамы стал самым ярким событием ее детства. Он удрученно повторял, что мама скоро вернется, но она не возвращалась. Даже когда Лиз поняла, что мама не вернется, он все равно повторял и повторял это, словно обнадеживал самого себя, что Маделен скоро появится и возьмет заботы о Лиз на себя.

Папа мог приготовить тридцать блюд из индейки, но что делать с маленьким ребенком он понятия не имел. В особенности он не справлялся с волосами. Каждый раз, когда папа садил впереди себя маленькую Лиз и брал в одну руку расческу, а во вторую – нежные золотистые локоны, он со страдальческим видом издавал тяжелый вздох, будто ему предстояло разгадать шифр древнего манускрипта. Он начинал с самых лучших намерений: хотел сделать аккуратные хвостики по бокам или заплести косичку. Но каждый раз все заканчивалось одинаково – спутанные пряди, расстроенные нервы и недовольный комментарий из зеркала:

— Ну папа, я же не могу так идти в школу! – жалобно говорила Лиз, глядя на свое отражение. Ее глаза к тому моменту были красные и опухшие из-за слез – папа сильно дергал ее за волосы.

— Лиззи, я стараюсь, честное слово, – оправдывался Теодор, растерянно крутя в руках заколки для волос. – Но у твоих волос свой характер, а у меня – две левые руки.

— Ты не стараешься! – обвиняла его Лиз.

— Дочка, посмотри на мои волосы, – он проводил свободной рукой по коротким темным волосам, которые, стоило им отрасти на лишний сантиметр, торчали в стороны как у пугала и не поддавались никакой расческе. – Легче было научиться шинковать овощи с повязкой на глазах, чем заплетать косички.

Иногда, чтобы не доводить дело до слез, папа пытался превратить неудачу в шутку.

— Знаешь, – говорил он, сооружая кривой хвостик где-то сбоку от макушки. – Так гораздо моднее. Парижские стилисты назвали бы этот стиль «утренний вихрь».

Лиз закатывала глаза и, скривившись, терпела. У нее просто не было выбора. А иногда, особо обижаясь, шла в школу с распущенными волосами, которые весь день путались и превращались в колтуны. Учительница ворчала, а папа по вечерам сидел рядом с ней, терпеливо распутывая пряди, поглаживая ее по голове и извиняясь.

Он искренне старался. Хотя хвостики и косички у него не получались, он компенсировал это другими вещами. Повара ресторана лично собирали для Лиз школьные ланчи. А истории про кухню, которые он рассказывал перед сном, наполняли ее фантазии ароматами пряностей и были лучше любых сказок.

Но когда папа в очередной раз пообещал Лиз, что ее мама вернется, она покачала головой с не по годам осмысленным взглядом:

— Не вернется. У всех в школе есть мамы, кроме Ксавьера. У него нет мамы, потому что она умерла. Моя мама тоже умерла? Поэтому она не возвращается?