Книга Биатлон. Мои крылья под прицелом, страница 106 – Анастасия Разумовская

— Темнейший Повелитель, — начал было Эрсий, однако Мёртвый бог поднял палец, и принц резко замолчал:

— Слово есть лишь у Иляны.

Я снова посмотрела на Валери. Лицо её словно закаменело, превратившись в гордую маску. Кажется, банши была уверена в том, что я скажу.

«Это бред», — мысленно шепнула я себе. Закрыла глаза и вспомнила ээжу. Мою милую ээжу с мягкими руками, пахнувшими луком. Вспомнила, как летом мы приезжали хотя бы на несколько дней в её домик за чертой Элисты. Как она, собрав утром спелые помидоры, несла угощать внуков. Или клубнику. Клубника в Калмыкии такая сладкая-сладкая! И как-то сразу вдруг осозналось, что я совсем забыла совершить дееж — поставить мёртвым сладости и угощения. А бабушка наверняка — нет.

«Если человек прожил жизнь хорошо, он не умрёт, — любила повторять она. — Пока человека любят, он жив». У неё словно было две семьи: живая и мёртвая. Она знала их всех, своих троюродных и пятиюродных сестёр и братьев, тёть и дядь в седьмом колене, прапрабабушек и прапрадедушек времён, наверное, до Чингисхана. А потому и поминальные её молитвы затягивались. Альману всегда это сердило, ведь нам приходилось ждать, и моя маленькая сестрёнка, не выдержав, начинала канючить: «Почему так долго?», а бабушка, чуть смутившись, ласково отвечала: «Так ведь каждый из них доброго слова ждёт. Кто же, кроме нас, его скажет?».

«И мне скажи доброе слово, ээжа», — подумала я и почувствовала, словно сердце взяли в тёплые ладони, и мерзкий, липкий страх растаял.

Я поднялась с колен.

— Виновата я, Темнейший. Если бы не я, никто бы не пересёк границы.

— Смелая? — поинтересовался Мёртвый бог, и в его тихом голосе я расслышала что-то вроде презрения. — Или глупая? Знаешь ли ты, как происходят казни при моём дворе? Сначала с тебя снимут кожу, а потом крысы очистят кости. У меня как раз на Южное крыло не хватило украшений.

Вздрогнув, я обхватила себя руками.

«Смерть бывает лишь раз в жизни, — подумала мятежно. — Даже долгая и мучительная — лишь раз». Мы, калмыки, очень и очень упрямый народ.

— Виновата я, Темнейший, — повторила, чуть выдвинув вперёд челюсть, чтобы та не дрожала.

— Ты сказал, накажешь виновного, сын золота, — мягко напомнил Мёртвый бог, шевельнул пальцем, и мантикора на шахматной доске — вместо ферзя — пересекла поле квадратиков и сделала шах королю.

Я вдруг с тоской подумала, что Арсланг не единожды предлагал научить меня играть в шахматы. Брат очень любил эту игру и мог часами созерцать доску, размышляя над следующим ходом. Но я, как и семилетний Зурган, выбирала более подвижные развлечения. Эх, если бы… Сейчас бы я предложила Темнейшему Садисту сыграть на мою жизнь, а потом, как в фильмах, победила бы его и…

Однако я играла плохо, а команда, потрясённая, молчала.

— Темнейший, позволь… — вдруг начал Эрсий, но тут внезапно огромное витражное окно распахнулось, в него влетел гигантский лебедь, и я так и не узнала, о чём принц хотел попросить дозволения говорить.

Между крыльев птицы стоял человек в светлых, развевающихся одеждах. Человек с длинными-длинными вьющимися волосами, золотой фатой струящимися на ветру. Женщина. Во лбу её горела звезда.

Мёртвый бог махнул рукой, и мы все встали с колен.

— Приветствую тебя, Темнейший владыка, — звучным голосом произнесла гостя и стремительным шагом направилась к трону.