Книга Ведьмина роща, страница 83 – Елена Абрамкина

Нахмурилась Глаша, вышла из бани невеселая. Глядит, а у калитки дел Евграф ходит. Приметил ее, принялся кричать да стучаться, а как впустила, к ней и бросился, за плечи обнимает, слезами обливается. Стояла Глаша, запах махорки вдыхала, швырканье стариковское слушала, а сама все думала о словах бабкиных.

— Ох, синеглазочка, родненькая наша! – вздохнул дед, поуспокоившись. – И за что они тебя, окаянные? Поделом Хожий лютует на деревне.

— Сильно лютует? – спросила Глаша, а сама все в сторону рощи смотрит. Пойти бы к мосту да поглядеть, стоит ли еще деревня, только не дойдет, ноги болят шибко и сил нет совсем, хоть клюку бери.

— И-и, – протянул дед. – Да не припомню, когда так расходился-то!

И рассказал он, что поутру ходил за сетями, вчера-то снять позабыл, не до того было. Увидел на том берегу пастуха старого, сказал ему про девок окаянных, а тот ему вот что поведал. На рассвете Оксанку да подружек ее мертвыми нашли. Одна на штырь какой-то на берегу напоролась, другая заслонку в печи не открыла и задохлась, а Оксанку собака собственная насмерть заела. Содрогнулась Глаша, перебирает листики смородинные, что бабка у Аксютки отобрала, да крепко думает. Прав дед: суров Хожий, лютует – за нее одну трех погубил.

А дед Евграф квасу хлебнул да продолжает. Уехал Трофим, а по деревне петух красный полетел да в пяти дворах погостил: кому сарай подпалил, кому курятник, а Витьку, жениху Ольгину, которая на штырь-то наделась, дом дотла спалило и самого всего обожгло так, что смотреть страшно. Собака Оксанкина, как хозяйку заела, взбесилась совсем и ну по улице носиться да тех, кто из пожара спастись пытался, хватать и рвать. Костику Довалову, что вчера к Трофиму тоже с огнем приходил, ногу отгрызла начисто, а брату его, у кого керосин-то взяли, чуть кишки не выпустила, насилу оттащили. Да вдобавок Кондрат поутру ослеп: встанешь перед ним тихо, а он зовет тебя, не видит ничего.

И жалко Глаше девок да парней, особенно невинных, но крепко в голове слова бабкины засели: «Послушаешь их, пойдешь Хожего о милости молить – и будут вечно на тебе всей деревней отыгрываться». Горько на сердце стало, муторно. Уж и сестра не радует, и дом бабкин не мил, а сама, кажется, и вовсе задыхается, точно руки Оксанкины и сюда добрались да все шею давят. Вырваться надо, воздуха настоящего испить, авось и сердце уймется да уму двери откроет.

Не стала Глаша вечера ждать, замотала ноги бинтами и в рощу собралась, а прежде на крыльцо вышла, птиц кликать стала. Прилетела к ней горлица, на руку села, заворковала ласково:

— Здравствуй, Глашенька, солнце наше ясное! Чем помочь тебе, чем боль да печаль унять? Водицы ли ключевой из рощи принести, ягоды спелой?

— Не нужна мне ни вода, ни ягода, роща мне нужна пуще солнца и неба! Не могу я здесь, давят стены на грудь! Ты скажи Хожему: в рощу пойду, там его ждать буду.

Наклонила птичка голову, смотрит на нее:

— Как же ты одна-то пойдешь, знахарка? Шагу ступить не можешь.

Улыбнулась Глаша, птичку погладила:

— Не волнуйся, милая. К роще дорога, что к дому родному, быстрее да легче кажется. Потихонечку дойду.

— Воля твоя, Глашенька. Скажу Хожему, что сердце в рощу тянет, пусть там он тебя ищет.

Вспорхнула птичка да прочь улетела.