Книга Ленинградцы, страница 45 – Владарг Дельсат

— Не думай, — советует мне мама. — Всё будет хорошо, они поймут. Трудно не понять, глядя, как ты кормишь малышку.

— Ну, будем надеяться, — киваю я, задумавшись о том, что мне коллеги рассказали.

Врачом здесь можно стать в любом возрасте, если сдашь экзамен. Поговорив с ними, я понял — не сдам. Не потому, что я плохой врач, вовсе нет, а потому, что экзамен составлялся по их познаниям, а медицина со времён войны шагнула далеко вперёд, в том числе и благодаря этой самой войне. Благодаря опыту Ленинграда и, к сожалению, в том числе и благодаря немецким опытам над людьми. Именно поэтому и не сдам. Значит, буду учиться в школе, потом уже и медицине, а там, глядишь, вернусь к работе, хотя, говорят, работы тут почти что и нет, даже одной бригаде скучно. Ну да будет день, будет и пища, а пока… А пока карета останавливается у самого дома.

— Идти сможешь? — с тревогой интересуется мама. — А то кликну отца, понесёт.

— Интересно, почему он не пришёл, — будто самому себе, говорю я.

— Не отошёл ещё, — объясняет она мне. — Я его из застенков вытащила, а там вдосталь покуражиться успели.

— Понятно, — киваю я, значит здесь или никакого дяди Васи не было, или рот открыл папа не вовремя, вот и угодил.

Действительно, понятно. Видел я людей, побывавших на допросах, даже отпущенных… папа сейчас всех боится, не осознавая этого, поэтому он и блёклым мне показался. То ли дело спокойный и решительный отец из той жизни… Ну да буду привыкать, выхода нет, а глава семьи у нас, похоже, мама. Ну да я и не возражаю, с чего мне возражать? Я встаю, помогая Алёнке, но вот её как раз мама сразу берёт на руки, дочка вроде бы не против, значит, всё хорошо.

Мы входим в дом, а ко мне сразу же бросается Сашка, ещё даже не дав ничего сказать. Он молча обнимает меня, как будто после долгой разлуки.

— Ты прости, брат, — говорит он затем. — Не подумал я, видел же, но…

— Всё хорошо, брат, — улыбаюсь я ему. — Всё действительно хорошо.

— Ну и ладно, если так, — кивает он мне. — Ты…

— К столу! — командует мама, прерывая его.

Алёнка уже жалобно смотрит на меня, отчего я спешу сесть рядом с ней, а дочка переползает ко мне на колени. Страшно ей немного — бабушку она приняла, но больше никого не знает, вот и жмётся к папе. Я глажу её по волосам, отчего она жмурится — показывает, как ей приятен этот жест, а затем перед нами возникают две… миски, наверное, в которых что-то жидкое. Жидкое — это правильно, поэтому мы начинаем есть. Я беру своей ладонью руку доченьки, уже зажавшую ложку, но дрожит она немного, поэтому я ей и помогаю — кормлю ребёнка её же рукой, отчего она начинает улыбаться, а вот все остальные присутствующие смотрят, замерев в движении. Они смотрят и слушают, как я с ней играю, как она отвечает… Для них — что-то невозможное, а для нас — жизнь.

— Бывало, дети не могли уже есть, — мягко говорю я, продолжая кормить Алёнку. — От усталости, слабости, истощения. Или не хотели. И тогда надо было кормить принудительно. Алёнушка у нас сейчас просто разволновалась, поэтому руки и дрожат немного, но папа поможет.

— Папа самый лучший, — кивает доченька, на миг прильнув ко мне.

— Не думал я когда-нибудь такое увидеть… — негромко произносит отец.

— Через два года увидел бы, — невесело хмыкаю я. — Может, и поучаствовал бы.