Книга Любовь как приговор, страница 179 – Татьяна Кравченко

— Началось, дитя. Цепь порвалась.

Мариус закрыл глаза. Слова Айсы были приговором не только бессмертию, но и всем их надеждам, всей любви, вложенной в мальчика, который стал ключом к их погибели. Величайшая потеря обретала поистине космические масштабы. Он открыл глаза и увидел, как Элиана, наконец, обернулась. Их взгляды встретились – матери, потерявшей сына плоть от плоти, и тех, кто потерял сына духа. В этом немом обмене взглядами, в море боли, ярости и бесконечной усталости, отразилось горе всей их умирающей расы.

* * *

Тронный зал был полон. Сотни вампиров, старых и молодых, могущественных и не очень, собрались по срочному зову Элианы и Адриана. Воздух гудел от тревожного шепота, от предчувствия беды, витавшего сильнее запаха старого камня и пыли. Свечи отбрасывали гигантские, пляшущие тени на стены, превращая собрание в сонм тревожных призраков.

Элиана и Адриан вышли к тронам. Она казалась еще хрупче, почти прозрачной, но в глазах горел огонь нечеловеческой скорби и принятия. Он стоял рядом, опора и защита, его лицо – спокойно, но скрывающее бурю. Тишина воцарилась мгновенно, гнетущая и плотная.

— Друзья... Соплеменники... – начал Адриан, его голос, усиленный веками власти, заполнил каждый уголок зала. – Сегодня мы похоронили Алекса Блэквуда. Человека. Моего... нашего сына.

Он сделал паузу, дав осознать невозможность этих слов – вампир, называющий человека сыном.

— Его смерть... не просто потеря. Она – ключ. Она – исполнение древнего предназначения, о котором знали лишь немногие.

Он взглянул на Айсу, стоявшую в тени.

— Бессмертие, дарованное нам Тьмой... было временным. Оно было привязано к нити его человеческой жизни. Теперь... нить порвана.

Элиана шагнула вперед. Голос ее дрожал, но звучал с пронзительной ясностью:

— Оно уходит. Прямо сейчас. Чувствуете? Вечный холод в жилах... теплеет. Шум крови в ушах... становится громче, как у смертных. Тени... уже не так послушны.

Она подняла руку, и все увидели – тонкая царапина на ее запястье, полученная утром, не исчезла. Она кровоточила. Медленно. По человечески.

— Наша уязвимость возвращается. Наше бессмертие... утекает сквозь пальцы, как песок. Наши дни... сочтены.

Тишина взорвалась. Словно ураган ворвался в зал. Крик ярости – древнего, первобытного гнева на обманутую вечность. Рев неверия – отрицание немыслимого, попытка отгородиться от кошмара. И стон горя – глубокого, всепоглощающего, скорби по уходящей силе, по самой своей сути, по вечности, которая оказалась лишь долгим сном. Это было "молоко ярости, неверия и горя", сбитое в бурлящий, горький коктейль отчаяния. Лица, веками хранившие холодное спокойствие, искажались гримасами боли и страха. Кто-то рвал на себе одежды, кто-то бил кулаками в каменные стены, оставляя кровавые отпечатки уже не мгновенно заживающих ран.

Элиана стояла посреди этого хаоса, слезы беззвучно текли по ее лицу. Она смотрела на Адриана. В его глазах, отражающих пламя свечей и бушующее море горя их рода, она видела не страх, а бесконечную нежность и... прощание с вечностью, которое они теперь разделят. Конец наступил. И он пришел с тихим плачем матери у могилы сына и с грохотом рушащегося мира ночи.

* * *

Вскоре после Алекса ушла Айса. Ее провожали в последний путь не кровные родственники, но те, кто стали ей ближе любой крови: Элиана, Адриан и Мариус. Их троица, скрепленная веками, общей судьбой и теперь – общей потерей, казалась последним островком в стремительно меняющемся мире.