Книга Вирус Aeon. Нева, страница 221 – Татьяна Кравченко

Нева осторожно ступила вперед, ее сапог хрустнул на осколках фарфоровой чашки. Взгляд скользнул по руинам быта. На полу, рядом с перекошенным стулом, валялась детская погремушка, покрытая слоем пыли и темными пятнами. Она пнула ногой картонную коробку из-под обуви. Она перевернулась, и из нее выкатился маленький, ярко-красный детский ботинок. Совсем новый. Без пары. Он лег на бок, его белый шнурок безвольно распластался на грязном полу. Нева замерла на секунду, глядя на него. Никакой жалости на лице, лишь холодная констатация факта: "Здесь был ребенок. Его нет". Она перешагнула ботинок, как через щель в тротуаре.

Ее путь лежал к кухне. Холодильник, некогда белый, теперь серый от пыли и отпечатков, стоял угрюмо, как монумент бесполезности. Ручка была липкой. Нева дёрнула дверцу. Резиновый уплотнитель с хрипом отлип. Внутри – пустота и тлен. Полки голые, лишь кое-где засохшие подтёки неопознанного происхождения – коричневые, зеленоватые. Вонь старой органики и плесени ударила с новой силой. На дверце, в ячейке для яиц, лежал одинокий, почерневший, сморщенный плод – возможно, помидор, превратившийся в мумию.

— Сожрали всё, что горело хоть какой-то калорией, — её голос, низкий и хрипловатый от недавнего напряжения и дыма, прозвучал в гробовой тишине квартиры, слишком громко. Она хлопнула дверцей. Звук эхом отозвался в пустоте. — А потом… — Она бросила взгляд на распахнутую дверь балкона, откуда тянуло холодным ветерком. Занавески, изодранные, болтались на ржавых карнизах. — …вышли через балкон. Последняя фраза была сказана почти без интонации, как техническое заключение.

Сет стоял у разбитого окна в гостиной, не смея прислониться к заляпанному подоконнику. Он смотрел не на улицу, а вниз, в самую гущу кошмара. Толпа оживших, десятки, а может, уже сотни фигур, качалась у подножия их временного укрытия, как приливная волна гниющей плоти. Они упирались в стены дома, в брошенные машины, образуя живой частокол. Их руки, с ободранной кожей, сломанными пальцами, тянулись вверх, к темным глазницам окон, где он стоял. Хор мертвых: глухое, непрерывное хрипение, бульканье, прерывистые всхлипы и скрежет зубов сливались в один жуткий, нервирующий гул, заполнявший все пространство улицы, проникающий сквозь стекло. Сет сжал подоконник. Его плечи подрагивали мелкой дрожью. Когда он заговорил, голос был чужим, тонким, срывающимся на фальцет, пропитанным леденящим ужасом:

— Почему… почему они… не ушли? Со всеми? С той стаей? Почему они… здесь?

Он обернулся, его лицо было пепельно-серым, глаза огромными, влажными и потерянными, искали ответа у Невы и Джины. В них читался не вопрос, а отчаянная мольба к несправедливости мироздания.

Нева, стоявшая посреди разрухи, медленно достала из нагрудного кармана смятую пачку сигарет. Её движения были точными, экономичными, как у хирурга перед операцией. Она закурила, щелкнув зажигалкой. Первую тягу дыма выпустила не спеша, струйкой в сторону окна, будто совершая некий ритуал. Её взгляд, когда он скользнул на Сета, был лишен сочувствия, лишь ледяная аналитика.

— Потому что этот город – глухая провинция даже в Аду, — её голос звучал сухо, отчетливо, как доклад разведчика. — Основная эвакуация по трассе.

Она кивнула в сторону трассы, откуда они приехали.