Онлайн книга «Искатель, 2008 № 09»
|
Я прячу лицо в ладони, мне тяжело. — Матери изменил? — Его глаза опускаются вниз. «Откуда он узнал?» — Из твоего мозга, папа, — глухо говорю я сквозь ладони. Минут пять мы молчим. — Значит, ты должен знать, что я жалею об этом. Очень жалею, — наконец выдыхает отец. — Да, знаю. — Я отрываю ладони от лица и смотрю в его глаза, в которых все четче и четче виден страх. — Знаю, отец. «Ничего ты не знаешь». — Знаю, — почти шепчу я. Теперь и отец боится меня, это понятно и без ядриков. Господи... — Ты бросишь пить? — Мой голос дрожит. — Я даже не знаю, что тебе и сказать. Получается, тебя нельзя обма... И давно у тебя так? — Помнишь, как я утонул? Отца передергивает, ему до сих пор страшно. «Если б он тогда умер, она бы меня убила...» — Я не хочу об этом вспоминать. — Он поднимает бутылку и допивает с горла. — Я просто отвечаю на вопрос. С того момента, как очнулся тогда, на берегу. Отец крутит в руках пустую бутылку. «Да, ситуация... как же теперь с ним? Надо найти еще на бутылочку...» — Да дам я тебе на твою бутылочку! — Я достаю из кармана две помятые сотни и зло бросаю их на стол. Отец хватает их дрожащей рукой и резко поднимается. «Ух ты!» — Ты это, ты если что... в общем, давай попозже еще об этом поговорим. Это ж интересно, такие способности! «Это на пять бутылок у глухих хватит!» — Возьми одну нормальную в магазине, пап. Помрешь же от суррогата. — Ниче, ниче, сынок. Мы живучие. — Он радостно смеется, но мое сердце сжимается в комок от повода этой радости. Господи, как же мне тяжело... Я понял, ты похожа на змею, огромную, безостановочно ползущую вдаль, в поисках новой жертвы. Я вернулся, река. Я принес тебе твой яд. Безжизненная зима рисует на окнах холодные узоры. Запах свежего дерева, горящей лампадки, сладковатый страшный запах разлагающегося тела, запах слез и пустоты. В комнате голые полы, обутые люди, занавешено зеркало. Я смотрю на отца, безмятежно лежащего со скрещенными на груди руками. Два с половиной года между смертью двух дорогих мне людей, кроме которых я в этой жизни больше никого не любил. Огонек лампадки неторопливо покачивается, и по фотографии отца, словно жирная муха, ползает тень. Иногда она наползает на его улыбку, иногда покрывает глаза, и мне кажется, что эта тень и есть смерть, торжествующе ползающая по своей пище. Я перевожу взгляд со старого снимка и смотрю на мертвое лицо. Оно спокойно. И мне это непонятно. Папа! Папа! Я остался один во всем мире, как же ты можешь быть спокоен?! Две незнакомые мне старушки кладут по монете в гроб и отходят к стенке, быстро крестясь и шевеля губами. На платке одной из них красный подпрыгивающий ядрик. «Господи спаси от смертушки». У дверного проема один из собутыльников отца, у него удовлетворенное лицо, он уже успел похмелиться на кухне. Там сестры отца в огромной кастрюле варят постный борщ, обсуждая шепотом последнюю серию своего любимого сериала, и выдают всем соболезнующим по стопочке. Я, улыбаясь, смотрю на четыре фиолетовых кругляшка, скачущих по голому полу, зачем вы здесь? Я и так все знаю. Мне уже не надо видеть мысли людей, вы всему научили меня, я знаю эту лживую свору насквозь. Старушки испуганно поглядывают на мою улыбку, мне плевать, пусть спишут на помешательство от горя, пусть вообще не списывают, мне плевать. Я обвожу ненавидящим взглядом присутствующих, резко опускаю глаза и иду сквозь них к выходу. Мне хочется побыть одному, не видеть этих людей, пришедших сюда постоять с грустными лицами, думая о том, не забыли ли они выключить дома утюг? Эх, Анна Сергеевна, шли бы вы отсюда домой, проверили бы утюг, зачем вы здесь? Впрочем, я знаю. Страх собственной смерти притащил вас сюда, и вы теперь с трепетом смотрите на мертвое лицо своего соседа, с которым вам было не лень ругаться каждый день, и ваше лживое сердечко замирает. |