Книга Голые души, страница 107 – Любовь Левшинова

— Она спасла мне жизнь. В тот момент, когда я был на дне, меня спасло напоминание о ее силе, которое сегодня я хочу вам показать. – Дрейк непонимающе нахмурилась, посмотрела на Криса в поисках ответов, но тот тоже озадаченно пожал плечами. – Каждая из этих картин по отдельности, – Глеб кивнул на пока еще темную стену, – просто хороша. Но вместе они… непередаваемы. Я не словил манию величия, – усмехнулся парень, и гости вторили ему, – я могу говорить объективно, потому что одну из них рисовал не я. Но написаны они были в одно и то же время – этим и уникальны. Прошу. – Он рукой указал на стену, и в этот момент включилась подсветка.

Красный свет залил поверхность стены, оттеняя два больших полотна. По залу прокатился восхищенный вздох. Дрейк вновь задержала дыхание.

— Слева, – Глеб подошел ближе и медленно, будто гипнотизируя, пояснял смысл полотен, – изображена картина под названием «Боль». Автор – Татум Дрейк. Холст, масло, кровь.

В зале повисла тягучая тишина. Татум во все глаза смотрела на полотно, инстинктивно притронувшись к руке с давно зажившим порезом на запястье.

Крис крепче сжал ее руку, не в силах сконцентрироваться. Он не знал, что делать, но всем своим существом чувствовал, что Дрейк нужна поддержка. Ее сердце распахнули на глазах у ста человек и не спросили разрешения.

Вертинский приобнял Тат за плечи и коснулся губами ее виска. Дрейк прикрыла глаза, на секунду будто нырнув из шторма на поверхности в океан безопасности, под воду. Там звуки доносились как через плотную стену, рядом было тепло Криса. Вертинский перевел взгляд на картину. Изображенное перед ним было прекрасно.

Красная, темная абстракция с изогнутыми, ломаными линиями. От картины действительно веяло болью. И, как на любом полотне абстракциониста, здесь не было узнаваемых образов, однако душа картины ощутимо пылала.

По невежественности можно было сказать, что так смог бы каждый. Не смог бы. И дело не в технике рисования, а в том, что стояло за полотном. Что было на душе творца в тот момент, что читалось в каждом мазке, в каждой капле и линии.

Необузданная, непредсказуемая энергетика лилась и капала на бетонный пол прямо с полотна, притягивая взгляд. Так под гипнозом мы смотрим на нечто страшное, иногда омерзительное, не в силах оторваться. Но, помимо силы самой абстракции, эффект троекратно увеличивался, когда взгляд падал на полотно рядом.

— Справа, – продолжил Глеб, – картина моего авторства. Повторюсь, написанная в тот же день. Холст, масло. Называется «Освобождение».

Крис сжал руку Дрейк и перевел на нее нечитаемый взгляд. Он будто увидел ее нутро, понял, что не псих, раз чувствует вибрациями исходящую от нее боль: это чувствовали и другие.

— В старших классах я была блондинкой. – Татум пожала плечами, переводя растерянный, стеклянный от удивления взгляд с Вертинского на картину.

На полотне, написанном Глебом, была изображена она. Сама Дрейк в момент, когда рисовала абстракцию, сейчас висящую рядом.

В залитой солнечным светом мансарде, перед висящим на стене холстом стояла блондинка в мешковатой черной одежде. Картина не была детализированной и реалистичной, но отлично демонстрировала узнаваемые образы.

Девушка на картине стояла с вытянутой вперед рукой, повернутой запястьем вверх. Во второй руке держала короткий ножик, направляя острие на вены. Кровь перед ней сюрреалистичным красным фонтаном брызгала на холст, на лице девчонки играла легкая, грустная улыбка.