Книга Голые души, страница 217 – Любовь Левшинова

Больно было везде: сознание кричало, сердце ныло, ноги и руки немели, души она не чувствовала совсем. Лишь окинула собравшихся в квартире пустым взглядом и завалилась в ванную.

Крис зашел за ней.

У Татум всегда было умение строить из себя сильного человека. Не быть им, но притворяться. Только сегодня силы притворяться кончились. Дрейк даже представить себе не могла, что можно перегореть настолько. Что рассказ родителям о наркотиках не был гранью. Что вина за сделанное с Люком не сломала ее окончательно, что расставание с Вертинским не было концом.

Конец для Татум Дрейк наступил сегодня, когда все тропинки правды и лжи сошлись на бетонном полу пустой галереи. Это стало ее голгофой, эшафотом и искуплением. Больше не было тайн, а вместе с тем не стало и Татум Дрейк.

Потому что другого она в себе не видела. Не знала, кем быть без чувства вины и паранойи, никогда не представляла, что будет чувствовать, когда все узнают правду. Теперь знал даже Люк. И Крис. И Ника знала. И они могли от нее отвернуться, Татум сама бы дала им в руки камни, чтобы мучения свои прекратить.

Только они не смотрели на нее с ненавистью, и это приводило ее в замешательство. Растерянность в их глазах отобрала у Дрейк последний реактор топлива, на котором она выживала. Вина и злость.

К себе осталось лишь презрение. Потому что чувствовать она не могла уже ничего.

— Крис… я… – Слезы отчаяния скатились по щекам. – Я так больше не могу, я устала, я больше так не могу. – Татум выглядела грязным пятном на белой плитке ванной, Крис сел напротив.

Она обнимала свои колени и смотрела на него взглядом, в котором он видел отражение всех грехов человечества. Баржа кренилась вбок.

— Во мне света осталось со спичечную головку, и если хоть что-то из этого продолжится… – глотая сопли, заикалась Дрейк. Сил держать лицо и плакать в одиночестве больше не было. Она закончилась. Не тогда, когда ее все бросили. Сейчас. Когда все были рядом. – Я умру от разрыва сердца, серьезно. Я больше так не могу, я устала. Я так чертовски от всего этого устала. Прости меня.

Четыре судорожных вдоха, мольба во взгляде и тотальное принятие.

Крис сидел напротив, смотрел на размазанную по полу девчонку и не знал, что должен сказать. Он многое ожидал от этого вечера, но точно не этого. Маски были сброшены, сейчас даже победа над Славой не подслащивала пилюлю.

— Не я должен тебя прощать.

Она кивнула.

— Знаю.

Дрейк больше всего на свете сейчас хотела вытереть слезы, бросить острую шутку насчет пистолета, как в триллерах, подняться с холодного кафеля, распрямить плечи и выйти из сузившейся до радиуса ее дыхания ванной, но не могла. Не могла больше стараться. И понимала, что придется быть честной.

— Мне страшно, я ничего не понимаю, – выдохнула Дрейк. – Вот такая я на самом деле: побитая жизнью сутулая собака, которая не понимает, как докатилась до этого и что происходит. – Сквозь слезы она устало улыбнулась и развела руками, показывая Крису, с кем он связался. С той, кто заварила кашу, которую сама не может сожрать. – Я уже не выдерживаю.

Вертинский смотрел на девчонку перед собой и боялся к ней прикоснуться. Потому что сейчас не мог дать ей поддержку, силу: у самого их не было.

Ужасное осознание того, что перед ним сидит человек, сделавший это с Люком… больно било по чувству вины. Но он имел право что-то говорить, только если бы этого чувства не было. А оно было.