Книга Пропасти улиц, страница 91 – Любовь Левшинова

Она посмотрела на Виктора изумленно.

Да как он посмел.

Как он посмел ей, Лене, не имеющей отношения к их банде, что-то про нее рассказывать? Они встречаются всего ничего, а Виктор со Штат почти круглосуточно вместе уже пять лет! Они прошли через такое, что и представить трудно, а теперь он ее осуждает. Осуждает, хотя сам до сих пор не слез. Осуждает и пытается помочь.

И ладно сам – он привел Лену.

Штат стало больно.

— Я уже слезаю, и, очевидно, у меня не так много закидонов. Вспомни, что было неделю назад…

По его заминке Штат поняла, что Лена не знает подробностей стычки. Хоть что-то. Но взгляд друга бил больнее ножа. Это было последней каплей. Он пришел не восстанавливать их связь, Штат зря надеялась на понимание.

Он мог вылить на нее тонну дерьма: наорать, сказать, какая она паскудная сука, не видящая берегов. Сказать, что она облажалась, что искалечила парня, что это не то, на что он рассчитывал.

Мог обидеться на нее, ударить, но сделать это как друг. А не как тот, кто смотрит свысока. И не приводить девку. Не говорить, что Лена лучше, раз всего месяц сидела на наркоте. Месяц. Подумать только.

А он сказал. Сказал, что она лучше нее, раз может помочь. Не понял. А поставил в укор.

Штат подняла на друга болезненный, разочарованный взгляд. Все было кончено. Такое пережить она уже не сможет. Такое не стоило переживать. Потому что выше их дружбы он поставил свое уязвленное эго. Решил, что за счет неудач Штат сможет очистить собственную совесть. Решил, что их дружба может потерпеть третьего лишнего. И третьим лишним было его пренебрежение к их связи.

Допустимая мысль о том, что у них – как у всех. Но это была неправда.

Она не позволит его узколобию проехаться по ней катком. Уже раскатана достаточно.

— Нам нужно было сразу обозначить терминологию.

Мир вокруг рушился. Жизненные ценности сыпались на глазах. У нее ничего не осталось. Всегда были только он и их дружба. Во тьме затоптанной морали они шли вместе. Только это успокаивало.

Но Виктор остался позади с ножом в руке, на рукоятке которого значилось снисхождение. Штат просто еще не успела на него напороться. Шипы будущего кромсали сердце спереди.

— Потому что для меня дружба никогда не была… этим.

Усталое презрение мелькнуло тенью на ее лице. Штат не слышала слов вдогонку, останавливать ее никто не стал.

Внутри не осталось ничего: ни органов, ни костей, ни эмоций, – оболочка Штат шла под осенней моросью и понимала, что не знает уже ничего. И ничего у нее не осталось. Только секреты, чувство вины и отсутствие близости. Страха не осталось тоже.

Штат пошла к родителям. Она расскажет о зависимости и о проигранных деньгах на обучение. Расскажет и не станет сопротивляться, если ее забьют камнями. Сегодня это станет милосердием.

Жизни все равно в ней больше не было.

Татум

Пальцы оставили на бедрах ваксы синяков. Желудок подпрыгнул к горлу, когда мужские руки уверенно скользнули под юбку, задевая кромку нижнего белья. Интимно и горячо.

Табун мурашек пробежал от пальцев ног до кончиков волос на голове, защекотал нёбо. Дыхание сбилось, вылетая сбитыми клочками – растворялось в раскаленном воздухе между ее шеей и его губами.

У Татум перед глазами все плыло; ее плавило. Под кожей чесалось возбуждение и, пробираясь по кровотоку, отключало мозг.