Книга Я думала, я счастливая..., страница 37 – Марина Безрукова

Где-то на заднем сидении машины до сих пор валяется никому теперь не нужный термос. Отвар шиповника он выпил, саму посудину сполоснул, а куда теперь ее девать не придумал. Иногда, наглотавшись холодного воздуха, садился в салон, и рука привычно искала округлый конус. Потом вспоминал — всё это было в другой жизни. Привыкал понемногу. Бережно не смешивал прошлое с настоящим. Ценно было и то, и другое. Усмехнулся: «Вроде бы и определился, а всё равно повис посередине».

Было бы легче, если бы Тамара закатывала истерики, звонила, обвиняла, угрожала и взывала к рассудку. Тогда бы злился и меньше мучился совестью. А так… Выставила его за порог, как старый сундук с рухлядью, и укатила на море. Пусть зимнее, но море же! Всегда она всё делала по-своему, с ним не считалась. Ребенка второго не родила. Испугалась, что Олька еще маленькая, а зарплаты у обоих так себе. Сама всё решила, его поставила перед фактом. Поругались тогда сильно, чуть до развода дело не дошло. Ничего, пережили. Но мысль, что у него мог бы быть сын не оставляла. Он почему-то не представлял, что могла быть еще одна дочка. А Тамару, получается, так и не простил?

Снова раздался смех, теперь уже в прихожей. Гости собрались уходить. Хлопнула дверь, и через секунду в комнату вернулась Соня. Встала перед ним, тонкая, невесомая, заиграла глазищами. Николай улыбнулся, почувствовал силу. Исчез тот плаксивый юноша из сказки, появился герой, охраняющий свою хрупкую избранницу, как нежный цветок.

— Соня, давай поженимся, — прошептал он, прижимая ее к себе.

Сгорел и рухнул последний мост, который связывал его с прошлым. Пусть будет только настоящее и будущее.

Оставшиеся до Нового года дни Тамара проводила на море. Она натягивала капюшон, закутывалась плотнее в шарф и в любую погоду шла на берег. Иногда это были солнечные дни, когда можно было сидеть на камнях и, расстегнув куртку, щуриться на солнце. А иногда злой колючий ветер взбивал серые волны с пыльной пеной и небрежно швырял их на валуны, разбрызгивая в лицо соленую пыль. И тогда приходилось прятаться у скалы, которая надежно защищала своей мощью. «Вот и всё, что у меня осталось, — думала Тамара, вглядываясь в набегающие шипящие волны, — природа и я сама».

Первые дни оживал телефон, и высвечивались имена когда-то самых родных и близких людей. Скучала только по свекрови, но и ей не ответила. Лёльку и Николая игнорировала полностью. Не стала даже писать, поняла, что и так догадались, куда она исчезла. А вот с Ольгой Ивановной поговорить хотелось. Знала, она точно на ее стороне. В отличие от родной матери свекровь всегда ее жалела. Услышит голос, разревется, а следом заплачет и свекровь, у которой обязательно подскочит давление и придется принимать горсти таблеток. Нет уж, как-нибудь справится сама.

На столе ежедневно появлялся листок бумаги, а на нем цифры или черточки, а иногда жирные черные или синие кружки — это всё дела на день грядущий. Мало, что в них изменилось. Исчезли только затратные по времени приготовления ужины, их заменили салаты на скорую руку. Радовалась зимним южным овощам, которые оказались вкуснее, чем у них в гипермаркетах.

Раз в неделю на их улицу приезжал молчаливый, деловитый мужичок с хутора, привозил домашний творог и сметану, а еще невероятно вкусный сыр. Тамара с удивлением открыла для себя козий, с островатым терпким вкусом. Особенно хорошо он дополнял ее вечерние салатики из зелени и помидоров. Распробовала и козье молоко, от которого в детстве бегала, как от огня. Но тетя Клаша была неумолима, и Тома мечтала, чтобы противная коза Майка потерялась и больше не мекала из маленькой пристройки за домом. Она специально открывала настежь двери, пока тетя Клаша уходила по делам, в надежде, что любопытное животное сгинет из ее жизни, и по вечерам на столе больше не будет теплого стакана с пышной чуть желтоватой пенкой. В городе по весне Тамару мучила аллергия на пыльцу, и тетя Клаша была уверена, что козьим молоком сможет вылечить племянницу. Но Майка никуда не исчезала, и противное зелье появлялось по графику.