Книга Незабываемая Лола, страница 43 – Мэри Блум

— Эван! — она вскинула на него глаза. — Рисунки!!

— Что рисунки? — не понял он.

Она протянула ему пожелтевший листок. Криво, по-детски нарисованные за руки держались две девочки, — палочки вместо рук и ног и круги с точками вместо лиц, — а рядом такие же родители, состоящие из самых простых линий. Делая изображенное еще более забавным, над ними расплылось яркое оранжевое пятно, больше похожее на разбрызганную краску, чем на солнце.

— Они не могут не вспомнить! — оживился он, разглядывая надпись, сделанную сверху совсем не детской рукой: «Рисунок Лолы, 3 года».

Наспех распихав вещи обратно по коробкам, они спустились с чердака. Из кухни доносились звон посуды и шелест страниц. Оба, и ее отец, и мать, привычно были там. Он погружен в газету, она готовила завтрак.

— Куда? — спросил Эван, тряся рисунком в руке.

Лола показала на стол рядом с тарелкой матери, и, положив листок, Эван быстро отдернул руку, словно его ужалило что-то невидимое и неосязаемое. Ее же, наоборот, кольнуло весьма ощутимое чувство вины, что он до сих пор все делает за нее.

— Мама, вспомни меня, пожалуйста… — с надеждой прошептала она.

Мать налила в кружку кофе и, повернувшись к столу, заметила рисунок.

— Ты принес? — с легким удивлением обратилась она к отцу.

Он молча выплыл из-за газеты, мотнул головой, увидев рисунок в ее руке, и снова исчез за стеной строк. Мать еще немного повертела листок и положила его на подоконник. Место рядом с ее тарелкой сразу же заняла сахарница.

Лола побледнела.

— Давай снова на стол, — Эван направился к подоконнику.

— Не трогай, — мрачно сказала она.

— Почему?

— Потому что в их мире нет привидений!

Чувствуя, как накатывают разом досада и злость, она стремительно кинулась к портфелю, стоящему у ног отца, в котором он уносил на работу и приносил с работы договора и контракты, занимавшие остатки его времени в перерывах между телевизором и газетой.

Торопливо опустившись на колени, Эван перехватил ее руку до того, как она успела коснуться металлической застежки.

— Что ты хочешь? — серьезно спросил он.

— Хочу кое-что нарисовать!

— Бесполезно. Ты же видела на парте и на стене. Чтобы я ни рисовал, получаются кривые дуги.

— А я и собираюсь нарисовать просто кривые дуги, — решительно отозвалась она.

Эван осторожно приоткрыл портфель — так что никто этого даже не заметил — и достал оттуда ручку. Его пальцы болезненно дернулись, скользнув по колпачку, и погрузились в пачку бумаг.

— Тут нет чистых листов, — сказал он.

— Так даже лучше, — Лола показала на один из счетов, выписанных для клиента.

Эван достал листок с печатями и подписями.

— Что нарисовать?

— Я сама, — Лола вытянула руку.

— Давай я, — листок по-прежнему был в его руке.

— Эван, я не настолько хрупкая, — нахмурилась она, глядя, как дергаются его пальцы, словно в каждый из них тыкала невидимая булавка.

— Да зачем тебе? — возразил он.

— Не исчезну же я от этого, в конце-то концов! — проворчала Лола и, выхватив у него сначала ручку, а потом и листок, ощутила сразу несколько болезненных разрядов.

Она поспешила к подоконнику, и Эван с недовольством пошел за ней.

— Только рисуй быстро…

Боль, на удивление, не проходила, и, надеясь, что это хоть что-нибудь значит, Лола перевернула счет. С каждым взмахом ручки, зажатой между ее пальцами, Эван становился все мрачнее.