Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 51 – Наташа Фаолини

Он кивает в сторону Лии, которая тихо стонет, ворочаясь на своей подстилке. Девочке явно хуже.

— Ты излечить ее. Если к восходу солнца она не будет здорова, или если твой «дар» окажется лишь выдумкой… мы оставим ее здесь.

Ультиматум звучит как приговор. Мороз пробегает по коже, сильнее любого ночного холода.

Я смотрю на него, пытаясь прочесть хоть что-то в его скрытом тенью лице, но вижу лишь несокрушимую волю и холодный расчет.

Он не шутит.

Выбора нет.

Я медленно, на ватных, негнущихся ногах, подхожу к месту, которое он указал — у основания могучего, древнего дерева, рядом с ним.

Шкура, на которой он собрался спать, уже небрежно расстелена там, и он садится, прислоняясь спиной к шершавому стволу.

Его силуэт в свете догорающего костра кажется высеченным из ночи, темным и неподвижным, как изваяние древнего, забытого божества.

Я опускаюсь на землю рядом, стараясь держаться на максимальном расстоянии, которое позволяет этот клочок пространства.

Чувствую каждой клеточкой тела его пугающую, давящую близость.

Холодная, влажная земля неприятно холодит сквозь тонкую шкуру моей одежды, пробирая до костей.

Я поворачиваюсь к Скалу спиной, инстинктивно сжимаясь в комок, подтягивая колени к груди.

Это жалкая попытка создать хоть какой-то барьер, отгородиться от него, от этого мира, от самой себя, оказавшейся здесь.

Дрожь начинает бить меня почти сразу, мелкая, нервная, неудержимая.

Ночь действительно холодная, пронизывающий ветер гуляет между деревьями, змеится по земле, забираясь под мою ветхую одежду, но не только холод виновник этого озноба.

Страх, липкий и всеобъемлющий, как болотная топь, сковывает тело, леденит кровь.

Он так близко. Этот дикарь. Его дыхание, ровное и глубокое, я слышу почти на своем затылке, оно кажется слишком громким в ночной тишине, и каждый его выдох отдается во мне волной первобытного ужаса.

Я боюсь его силы, его непредсказуемости, его абсолютной власти над моей жизнью и жизнью маленькой, беззащитной Лии.

На глаза непрошено наворачиваются слезы. Горячие, жгучие, они катятся по щекам, смешиваясь с грязью и потом, оставляя мокрые дорожки.

Я быстро, почти судорожно, смахиваю их тыльной стороной ладони, отворачивая лицо еще дальше, вглядываясь в темноту леса, надеясь, что он не заметит в полумраке эту минутную слабость.

Слезы не только отчаяния, но и острой, пронзительной тоски.

Я так давно не плакала по-настоящему, разучилась, запретила себе. Но сейчас, в этой первобытной тьме, прижатая к холодной земле, рядом с существом, которое кажется старше самого этого леса, вся моя выдержка, все мои внутренние запреты рушатся, как карточный домик.

Все-таки я скучаю.

До боли в груди, до спазма в горле, до невозможности дышать. Скучаю по своей прежней, такой понятной и предсказуемой жизни. По дому, где пахло пирогами и старыми книгами. По утреннему ворчанию Толика, пусть и не всегда справедливому, но такому привычному, неотъемлемому.

По голосам дочерей, по их заботе, иногда неуклюжей, но искренней.

По смеху внуков, беззаботному, чистому, как родниковая вода. По их теплым, доверчивым ладошкам в моей руке, по их объятиям, от которых на душе становилось так тепло и спокойно.

Дети… внуки… Они сейчас так далеко, в другом мире, в другой вселенной, отделенные от меня не просто расстоянием, а самой тканью времени.