Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 69 – Наташа Фаолини

Я вижу, как глубоко лезвие вошло в плоть — видимо, в одной из стычек или на охоте. Удивительно, как он вообще мог так свободно двигаться с такой раной, к тому же еще и выдержал, когда я упала на него и ничем не выказал боли.

Я стараюсь работать аккуратно, но решительно. Промыв рану, я понимаю, что у меня нет ничего для дезинфекции, кроме огня и кипятка. И ничего для зашивания.

Приходится обойтись тугой повязкой. Я нахожу еще один относительно чистый кусок мягкой кожи и начинаю перевязывать его рану, стараясь стянуть края как можно плотнее.

Все это время я чувствую на себе очень пристальный взгляд Валра. Он не сводит с меня глаз, и в его янтарных зрачках плещется какое-то новое, незнакомое мне выражение.

Когда я заканчиваю с повязкой и поднимаю голову, он тянется ко мне здоровой рукой. Я невольно вздрагиваю, ожидая чего угодно, но его пальцы нежно убирают прядку моих волос, упавшую мне на лоб, за ухо.

Прикосновение легкое, почти невесомое, но от него по коже снова пробегает дрожь, на этот раз теплая, волнующая.

Поднимаю голову, и мы встречаемся взглядами.

Тишина в шалаше становится такой густой, что ее, кажется, можно потрогать. И в этом безмолвии, в этом долгом, пристальном взгляде тонет все — страх, боль, прошлое, будущее.

Есть только этот момент.

Этот дикарь. И я.

В янтарных глазах Валра больше нет ни озорства, ни хищного торжества, там плещется что-то иное — глубокое, серьезное, почти… растерянное. Будто он, привыкший брать силой, впервые столкнулся с чем-то, что ему отдали добровольно, и не знает, что с этим делать.

У меня и у самой голова кружится от этого его взгляда.

Его рука так и остается у моего лица, пальцы легко касаются моей щеки, я чувствую их грубую, мозолистую кожу, но прикосновение его наполнено такой осторожной нежностью, что у меня снова перехватывает дыхание…

Он словно боится спугнуть меня, словно я — редкая птица, случайно залетевшая в его дикое логово.

Я не отстраняюсь. Не могу. Весь страх, вся паника последних часов отступают на задний план, вытесненные этим странным, волнующим ощущением.

В этот момент он не огромный дикарь, а раненый мужчина, который смотрит на меня с таким выражением, с каким на меня не смотрел никто и никогда.

Он медленно, очень медленно наклоняется ко мне. Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее, как в глубине его зрачков вспыхивают и гаснут золотистые искорки. Я не закрываю глаза, потому что полностью растерянна.

Мои губы приоткрываются, встречая его. Моя рука, лежавшая до этого на его перевязанном предплечье, скользит выше, ложится на его могучее плечо, пальцы сжимают твердость его мышц.

Его ответ на мое движение немедленный — он издает тихий, гортанный стон, и поцелуй из нежного и вопросительного мгновенно превращается в глубокий, всепоглощающий, страстный.

Теперь в нем нет той первобытной грубости, но есть сила, от которой кружится голова. Он подхватывает меня и легко, словно я ничего не вешу, укладывает на мягкие шкуры спального настила, нависая надо мной.

Его огромное тело закрывает меня от всего мира, от тусклого света костерка, от теней, пляшущих на стенах шалаша, я оказываюсь в его власти.

Его руки уверенно и жадно исследуют мое тело. Он распускает грубые завязки на моей одежде, и прохладный воздух шалаша касается моей кожи, вызывая дрожь, но тут же его сменяет обжигающий жар его ладоней и губ.