Онлайн книга «Последнее отражение»
|
13-е апреля, 1826 Кофе отвратительный. Пытаюсь писать. Пока не получается. Словно все слова отравлены воспоминаниями. Сегодня видел странного человека в сером плаще, он читал «Теорию электрической души» и ел яблоко. Глядя на него, впервые почувствовал что-то вроде интереса. Даже улыбнулся барышне за соседним столом. Барышня сверлила меня взглядом и явно ожидала знакомства, но не решился. Не время еще. 28-е апреля, 1826 Письмо из Москвы. Пишет Марья Львовна. Говорит, обо мне ходят слухи. Пусть ходят. Лучше там, чем если бы кто-то пришел и постучал в мою венскую дверь. Мне предложили выступить в философском кружке. Отказался. Еще не готов. Слишком много всего внутри, слишком мало снаружи. Но рад, что обрастаю знакомствами. Все же такой затворнический образ жизни не мое. Я привык быть в центре, привык быть окружен людьми. Люди, их мысли, их чувства – то, что меня вдохновляло. Я всегда хотел большего для людей, большего для себя. За это и поплатился. Все мы за это поплатились. Эх… Все-таки познакомился с барышней из кафе. Зовут Анной. Не говорит по-русски, но мой немецкий достаточен для общения. Пригласил на прогулку по городу. Согласилась. 30-е апреля, 1826 Сегодня разговаривал с аптекарем. Зовут Гриммер. У него лавка на углу, где всегда пахнет чем-то соленым и мшистым. Он говорит о растениях как о людях, а о людях как о призраках. Сказал, у него есть книги, которые мне «могут пригодиться». Интересно, какие книги может предложить аптекарь человеку, бегущему от прошлого? Честно признался ему, что не интересуюсь подобными темами, но он лишь усмехнулся и пробормотал что-то вроде «это временно». В последнее время мне будто специально попадаются различные статьи о мистицизме, и я читаю их с определенным интересом, хотя раньше лишь смеялся над теми, кто увлекался подобным. Анна милая, кажется, я ей нравлюсь. Неудивительно: я все еще хорош собой, хоть и чувствую себя на девяносто. Но даже фрау Миллер перестала говорить, что у меня traurigen Augen. В городе с каждым днем все теплее, хочется много гулять. Анна возникает в мыслях все чаще. Неужели оживаю? Вчера гуляли в парке Бурггартен, и мне показалось, будто весна настала не только в природе, но и во мне самом. Анна надела простое светлое платье и завязала шляпку лентой. Без лишних претензий, но с каким-то врожденным изяществом, которому не научат в пансионах. Я не мог налюбоваться. Мы шли вдоль аллей, усыпанных первоцветами, и я вдруг вспомнил Петербург, детство… Забыл, что я беглец. Забыл, что у меня больше нет имени на родине. Было так хорошо, что не хотелось возвращаться». Стефан оторвался от дневника, потер глаза большим и указательным пальцем. Приходилось сильно вглядываться, чтобы различить полустертые надписи, но он не мог пропустить ни слова. И потому, что боялся упустить важное упоминание о зеркале, ведь он понятия не имел, как именно оно попало в руки к Ордынскому, и потому, что ему просто безумно нравилось читать чужие дневники, представлять, как люди писали их, что при этом чувствовали, что переживали. Он вполне мог представить и Ордынского: молодой еще человек, жаждущий перемен, верящий в светлое будущее, но затем вынужденный под покровом ночи бежать в другую страну. Надежды разбиты, мечты превратились в прах. В настоящем остались лишь аресты, ссылки, расстрелы. И страх, всеобъемлющий страх. А потом и одиночество. |