Книга Последнее отражение, страница 49 – Наталья Тимошенко

Салон явно не работал, но что-то – может быть, воспоминания о прежних визитах – заставило меня шагнуть внутрь. Воздух внутри был тяжелым, затхлым, пахло плесенью и тлением, будто дом покинули много лет назад. Я шел по коридору, ведущему в гостиную, и не узнавал его. Обои в некоторых местах отклеились, под потолком сплели паутину пауки. Да, я не был здесь уже больше месяца, но неужто за это время дом так изменился?

Но хуже всего было то, что я чувствовал на себе чужие взгляды. Так порой бывало в тех помещениях, где висели чужие портреты, но здесь – я точно помнил – портретов не было. Однако в тени узкого коридора что-то двигалось, следило за мной, но, сколько я ни всматривался, ничего не видел. Только дрожащие в полумраке отблески моих собственных шагов. Может быть, крысы?

Я прошел в гостиную, и там меня встретила гробовая тишина. Высокие свечи на стенах давно догорели, оставив лишь черные потеки воска, похожие на сухие кровавые слезы. На столике у стены все еще стояли бокалы с вином, но жидкость внутри успела испариться, оставив на стекле липкие темные следы. Запах стоял такой, будто вино забродило, превратившись в уксус или, что хуже, в запекшуюся кровь.

И тут я увидел их.

За большим столом, где всегда проводились сеансы, словно замершие на вечном приеме, сидели скелеты в одежде. Марию я узнал сразу по тяжелому черному платью и нитям жемчуга в поседевших волосах. Она склонилась вперед, как будто прислушивалась к чьему-то шепоту, ее пустые глазницы уставились прямо на меня через полуистлевшую маску, и я мог поклясться, что она улыбается. Слева от нее, с головой, склоненной на грудь, сидел фон Крузе. Его костяные пальцы все еще сжимали истлевший платок, который он так любил нюхать во время своих длинных монологов о смерти. Справа – один из близнецов Шталь. Нижняя челюсть его свисала вниз, словно он застыл в вечном саркастическом смешке.

Остальных рассматривать не стал. Я отшатнулся, ударился спиной о стену и замер, пытаясь убедить себя, что это просто глупая шутка, манекены в одежде, оставленные кем-то из слуг для устрашения случайных гостей. Но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: это не манекены, не хитроумная подделка. Скелеты покрывала пыль и паутина, куски одежды, еще недавно такие яркие, истлели до полупрозрачных лохмотьев, но все они сидели так, будто вот-вот снова поднимут бокалы, склонившись друг к другу, как настоящие живые люди.

И тут я услышал шепот. Едва различимый, как шелест сухих листьев в осеннем лесу. Он не доносился откуда-то из углов, нет, он шел из самих скелетов. Голоса Марии и ее приспешников, скрипящие, как высохшие кости, обсуждали что-то на языке, которого я не мог разобрать. Но мне показалось, что они говорили обо мне. О том, что я вижу их. О том, что я пришел. О том, что я не должен был этого делать.

Я развернулся, немедленно желая сбежать, и вдруг увидел, что бордовые шторы, скрывавшие зеркало, раскрыты. И я стою как раз напротив этого дьявольского отродья, отражаюсь в нем.

Охваченный ужасом, я выбежал из дома. Помню только, как дверь захлопнулась за моей спиной с глухим стуком, который еще долго эхом отдавался в моих ушах. Я мчался по улицам, едва не сбивая прохожих, которые смотрели на меня так, будто я был привидением, выскочившим из могилы.