Книга Последняя песнь бабочки, страница 105 – Иван Любенко

— Да, меня интересует лишь возмездие и красота.

— И в чём же они заключаются?

— Возмездие — это смерть порока. А красота — бабочки.

— Ты гениальный художник, — прошептал первый голос. — Ты даришь им вечность. Но ты видишь, как тебя боятся? Как трепещет перед тобой весь Лазурный Берег? Графы, князья, банкиры — все они ничтожества перед твоим величием. Ты стал легендой.

— Да… Но сегодня я оказался свидетелем постыдного зрелища.

— Ты ходил туда, в префектуру?

— Да, и видел цирк, устроенный неким инспектором, приехавшим меня ловить из Парижа. Бертран… Надутый индюк. Он вытащил на сцену какого-то жалкого размазню, трясущегося от страха, и назвал его моим именем. Окрестил Французским Душителем! Стыд и срам.

— Они оскорбили тебя. Они приписали твои гениальные удушения рукам какого-то случайного человека.

— Именно! — голос сорвался на рык. — Бюжо — слизняк. Он даже курицу зарезать не сможет, не обмочившись. А люди аплодировали. Глупцы.

— Ты докажешь им, что ты не чета тому ничтожеству, выведенному перед толпой?

— Обязательно. Я должен смыть это оскорбление. Город успокоился, они думают, что зверь в клетке. Что ж, тем слаще окажется их ужас, когда они найдут новое тело.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Пока нет. Но я найду. Для этого нужно лишь погулять по аллеям и паркам, подышать морским воздухом и понаблюдать. Сезон ещё не окончен. Птички слетаются на юг.

Повисло безмолвие, гнетущее и вязкое, как болотная тина.

— Скажи, — вдруг спросил вкрадчивый голос, — а твоя мать жива?

— Да.

— И вы так и делите кров? После всего, что она сделала с тобой?

— Приходится… Нам некуда деваться.

— И она до сих пор водит любовников?

— Нет. Её красота увяла, — в тоне прозвучало злорадство. — Теперь на неё никто не смотрит. Бывшая жгучая брюнетка стала совсем седой. Но она так же, как и раньше, бесконечно меня унижает. Ест поедом с утра до вечера.

— А почему ты не затянешь на её дряблой шее лигатуру? Ведь ты умеешь это делать лучше всех. Одно движение — и тишина. Свобода.

— Нельзя. Это же моя мать… Грех это.

— Грех, — эхом отозвался собеседник.

Неожиданно покой дома разорвал скрипучий, сварливый женский окрик, донёсшийся из соседней комнаты:

— Эй! С кем ты там разговариваешь, бездельник? Опять сам с собою бормочешь? Совсем с ума сходишь, урод? Воды в доме ни капли, а он прохлаждается! Живо принеси ведро из колодца!

Мужчина, стоявший посреди каморки, вздрогнул. Спесь и зловещая уверенность слетели с него как шелуха. Плечи поникли, спина привычно ссутулилась, превращая его в жалкое, забитое существо. Он медленно отошёл от старого, покрытого трещинами зеркала, отражавшего секундой ранее властелина чужих жизней, и, шаркая стоптанными башмаками, покорно поплёлся к двери исполнять приказание.

— Уже иду, мамочка…

I

Раннее весеннее утро дышало прохладой. Узкая дорога от Ниццы к деревне Болье петляла вдоль побережья, огибая крутые известняковые утесы, густо поросшие цепкими пиниями.

По серпантину катил фиакр под номером четырнадцать. Вожжи держал тот самый усатый извозчик — свидетель трагедии 8 апреля прошлого года, когда обезумевшая кобыла насмерть сбила юную крестьянку Монику Коста. С одной стороны над экипажем нависали суровые каменные склоны Мон-Борона, а с другой зияла пропасть, на дне которой плескалось море.