Книга Ищу маму для папы — спецназовца, страница 61 – Рошаль Шантье

— Так вы не собирались поступать в прокуратуру?

— Разумеется, нет. Я мечтала играть в театре. Родители не были против, я уже документы подала. А потом Денис потребовал, чтобы я оставалась рядом. Он на этом помешан — чтобы мы перманентно были вместе.

— Почему вы терпели?

— В пятнадцать? Мне это казалось до жути романтичным. "Не ходи гулять поздно, не встречайся с мальчиками, не красься слишком ярко — у тебя такая красивая кожа, зачем портить лицо..." Тогда это не было чем-то, против чего хотелось бунтовать. До момента поступления.

Киваю, соглашаясь — романтизация неадекватных отношений вылезает вот в такие моменты. Хреново, когда малолетки взрослые романы читают. Потом попробуй объясни, что двадцать пять сантиметров в нее физически не влезет и "нет" — это нет. Запрет, табу, но никак не способ поломаться.

— Чем конкретно он надавил на вас?

— Сжег киоск моих родителей.

— Погодите, — Ян хмурится. — По датам не сходится. Первая “н”-ка в период вашего исчезновения из университета была в ноябре, а киоск сожгли за полтора месяца. То есть в сентября. Но документы на поступление подают летом.

— Вы правы. Это я чуть сокращаю. Он жёг его дважды. Первый раз, чтобы напугать, второй — проучить. Когда Денис пригрозил мне, что сожжёт киоск, я ему не поверила. Буквально рассмеялась и чмокнула в щёку. Той ночью подожгли клумбу и мусорку рядом с киоском.

— Получилось напугать?

— Конечно! Я понесла документы туда, куда он сказал. Вместе съездили тем же утром. Но в середине сентября я всё-таки пошла в деканат — узнать насчёт перевода. Хотела схитрить, если честно. Учёба мне вообще не давалась, в отличие от Дениса. Думала, он переключится, про меня забудет, — Катя качает головой, усмехаясь. — Не знаю, как он узнал, что я туда ходила. Мне ведь всё равно отказали — перевестись с прокуратуры на театральный невозможно, это же совсем разные направления. В общем, тогда он киоск и сжёг. Дотла. До сих пор помню его слова: "Хорошо ещё, что мамочки с папочкой там не было. А то была бы беда".

— И вы остались?

— Да.

— А что потом?

— А потом случилась Нина. Она приехала домой… господи… — не выдерживает. Катя закрывает лицо ладонями, всхлипывает. Ян отводит взгляд от вздрагивающих от горя плеч. — Нина не должна была там оказаться, все случилось внезапно…

Катя замолкает, восстанавливая дыхание. И дальше говорит ее мать — голос осипший, чужой. Когда я перевожу взгляд на Наталью — передо мной настоящая старуха:

— За год до этого Нина переехала в другой город к своему молодому человеку. Приехала, чтобы пригласить нас на свадьбу. В морге нам сказали, что Нина ждала малыша.

— В общем, Нина приперла меня к стенке, она же знала как я горела театром. — Вы были близки? — Очень! Когда Нина съехала от родителей, я еще несколько недель с ней не разговаривала. Считала, что она меня бросила, — Катя улыбается сквозь град непрекращающихся слез.

Я сглатываю ком, отхожу к окну. Больной ублюдок. Как Турбанов вообще мог покрывать это?! Смерть одной сестры, инвалидность второй. Абсолютное уничтожение семьи. Я в ахуе, насколько беззащитны люди, которые доверяют закону и системе. Я знаю, что не все такие, нормальных людей больше, но конкретно сейчас испытываю отвращение к себе — потому что тоже являюсь частью этой системы.