Книга Ищу маму для папы — спецназовца, страница 72 – Рошаль Шантье

— А чего? Папочка то, папочка это!

— Заткнись!!! Заткнись!!! — Турбанов буквально ревет. Как раненый зверь ревет. — Лев был человеком чести. Я гордился им каждую минуту своей жизни! Мне никогда не пришлось бы выгребать за ним то, что пришлось выгребать за тобой!

— Я тебя не просил!

— Не просил?! А кто звонил мне, чуть оса в жопу ужалит?! Я засунул тебя в университет, думал, толк из тебя будет! Мать на коленях умоляла устроить тебя на работу, мол, поумнеет наконец! Устроил! Нихрена! Ты — сплошное разочарование! — выплевывает в ярости.

— Да ты сам ничем не лучше! На твоих руках те же трупы, что и на моих. А может и больше!

Тишина звенит такая, что я невольно зажимаю и разжимаю ладонями уши. Я забилась в угол и не высовываю носа. Разговор… ничем хорошим это не закончится. А я… я — свидетель. Они так праздно обсуждают трупы, будто говорят о погоде. Одним больше, одним меньше…

Страшно до тошноты.

— Я вырастил себе подобного козла. Только в отличие от тебя я сам прогрыз себе путь. Ну ничего, я из тебя прокурора сделал, я тебя и сниму.

Денис смеется. Мерзким гоготом, от которого у меня ползут ледяные мурашки.

— Тогда и ты полетишь, папаша. Все узнают, какие дела вертел генерал Турбанов. У меня все документы есть, понял?

— Перестраховался, значит.

— А ты думал, я тебе свою жизнь доверю? И кто из нас после этого идиот?

Щелкает сообщение, я замираю. Следующая фраза Турбанова звучит совершенно другим голосом:

— Ты. Абсолютный идиот, Денис. Все, что ты наговорил здесь полетело твоей матери. Мне похуй, что она скажет, но как родитель, потерявший ребенка. Это объяснит ей, что иначе я не мог поступить. Ходи и оборачивайся. И помолись. Тебе осталось не слишком долго.

Дверь хлопает. Спустя какое-то время я слышу медленные шаги.

— Ты все слышала?

— Я… а… не… я ничего не поняла…

— Собирайся, Стефания.

— К-куда?

— Развеемся. Не хочу, чтобы старый мудак мешал нашему воссоединению. Я приготовил для тебя сюрприз. На реке.

Мы едем молча.

Денис ведёт машину слишком спокойно — так спокойно, что от этого становится ещё страшнее. Он всегда любил скорость, резкие манёвры, музыку на всю громкость. А сейчас — тишина. Только двигатель урчит ровно, как будто ничего не происходит.

Я смотрю в окно.

Огни города постепенно редеют. Асфальт становится темнее, редкие фонари выхватывают из темноты куски дороги. Река где-то рядом — я чувствую это по влажному холодному воздуху, который просачивается через приоткрытое окно.

— Ты молчаливая сегодня, — говорит Денис.

Я пожимаю плечами.

— День странный.

Он усмехается.

— Многогранный, я бы сказал.

Я осторожно поворачиваю голову. Его профиль освещает приборная панель — бледный, напряжённый. На виске дергается жилка. Руки на руле сжаты так, что костяшки побелели.

Он злится.

Но не на меня.

На весь мир.

И это, пожалуй, ещё хуже.

Через несколько минут машина сворачивает с дороги. Колеса шуршат по гравию, потом останавливаются. Я вбираю в себя буквально каждый шорох. Само собой получается.

— Приехали.

Я выхожу следом за ним.

Ночь холодная. Над рекой висит легкий туман, и вода кажется почти черной. Где-то далеко шумит течение.

Я снова оборачиваюсь на дорогу — никого. Все время вертелась, но вопреки ожиданию, ни одна машина так и не свернула за нами сюда. Никаких следов слежки по киношным меркам.