Книга Грешник, страница 28 – Сьерра Симоне

Она напоминает мне о том, каким я был раньше. До того, как умерла Лиззи. До того, как я отверг все глупые, наивные взгляды, из-за которых наша семья была слепа к правде и ее боли. До того, как я создал своего собственного кумира из денег, амбиций и галстуков за полторы тысячи долларов. Черт. Проклятье.

Отскакиваю назад, когда осознаю, что делаю, что ее губы в паре дюймов от моих, что я едва сдерживаюсь, чтобы не схватить свой собственный член, поддавшись пульсирующей в нем потребности. Как, черт возьми, воплощение соблазна может быть гребаной монахиней? Насколько это справедливо?

— Ни за что, черт возьми, – говорю я, прерывисто дыша. – Элайджа меня убьет. Да ты сама меня прикончишь, как только поймешь, какой я плохой человек и что ты позволила мне сделать.

— О чем ты говоришь? – Она отталкивается от стены и, наклонив голову, делает шаг вперед.

— Я говорю о том, что с моей стороны было бы нехорошо поцеловать тебя.

— Из-за моего брата?

— Да.

— И моего призвания?

— Да.

Она делает еще один шаг вперед, и теперь уже я вынужден отступить назад.

— Помнишь, мы собирались притвориться, что ты всего этого еще не знаешь?

— И, – говорю я, делая еще пару шагов назад и натыкаясь на плиту позади себя, отчего отказываюсь в ловушке, – давай не будем забывать, что я эгоист, опасный человек и намного старше тебя. Мне нравится грех. Мне нравится разврат. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то вроде меня прикасался к тебе.

— Но я действительно хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, – говорит Зенни, прижимая меня к плите. – Я знаю, что ты эгоистичен и грешен, и именно поэтому ты идеальный мужчина, чтобы дать мне это. Ты подаришь мне поцелуй, а потом уйдешь и совсем не огорчишься, что я никогда больше не попрошу тебя о другом поцелуе. На самом деле, если кому и дано понять желание сделать что-то ради простого, сиюминутного удовольствия, я бы подумала, что это тебе.

— Но…

— Всего один раз, – уговаривает она, глядя на меня своими большими умоляющими глазами. – Я пообещала себе, что сделаю это напоследок, прежде чем стану послушницей. Один последний поцелуй.

— Но…

— А кто может быть лучше тебя, лучшего друга моего брата? Я знаю, ты меня не обидишь. – Ее ресницы трепещут, и она кладет ладонь мне на грудь.

А затем скользит ею вниз по моему животу.

— Зенни, – рычу я. – Черт.

Мой член практически разрывает ткань брюк, и мне кажется, что я чувствую каждое прикосновение ее пальцев сквозь все слои одежды, когда ее рука движется все ниже, ниже и ниже…

— Пожалуйста, – мило бормочет она. И как это получилось, что теперь она стала главной, что весь контроль у нее в руках, а я оказался в ловушке и вяло протестую?

— Шон, – произносит она таким тоном, как будто уже говорила это себе раньше. Как будто шептала мое имя в подушку, как будто выводила его в блокнотах, как будто представляла, как будет шептать его мне в губы.

— Шон, – снова говорит она и натыкается тыльной стороной ладони на мой ремень. Все кончено. Мой контроль испаряется в мгновение ока.

Я тяжело вздыхаю.

И резко притягиваю ее для страстного обжигающего поцелуя.

Как только ее губы касаются моих, я растворяюсь. В себе, в ней, в любом воспоминании о том, что правильно, что верно или необходимо.

Экстаз. Вот как называется, когда святые испытывают духовную эйфорию, а я не святой, уж в этом-то я, мать твою, уверен. Но это… Это экстаз. Тихий всхлип, который срывается с ее губ, когда я скольжу рукой по ее пояснице и прижимаю к себе. Неуверенное касание ее языка моих губ. Ее чистый, сладкий вкус, аромат роз на ее коже, шелковая покорность ее нежного рта под моим.