Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 28 – Дарья Милова

Какая была бы моя жизнь, если бы мама была жива?

Я видела, как мы сидим на кухне, как она смеётся, как говорит, что у меня красивые волосы, как поправляет мне воротник перед выходом. Я слышала её голос — тёплый, мягкий. Видела, как она спорит с отцом, но делает это с любовью, а не с холодом. Она бы не позволила ему запереть меня в золотую клетку. Она бы не допустила, чтобы я росла одна, с этой пустотой внутри.

— Если бы ты была здесь… — я выдохнула в тишину, и голос сорвался. — Я не была бы такой. Я не орала бы на всех. Не посылала бы отца к чёрту. Не дралась бы за каждую мелочь, как дикая. Я была бы нормальной, мам. Я… я была бы другой.

Грудь сжало, дыхание рвалось на части. Слёзы душили, я почти захлёбывалась.

— Но тебя нет. — Я ударила кулаком по альбому, закрыла глаза и всхлипнула так, что горло обожгло. — И поэтому я такая. Грубая.

Злая. Невозможная. Потому что внутри всё сломалось. Потому что тебя со мной нет.

Я рыдала. Настоящим, беззащитным, детским плачем, который я прятала все эти годы. Вся моя «стерва», вся броня, все оскорбления, которыми я отталкивала мир, сейчас обрушились и превратились в пыль.

Я всхлипывала, пока пальцы шарили по коробке, вытаскивали мамины вещи одну за другой. Платок с её духами, тетрадь с аккуратным почерком, бижутерию, которую она носила дома, когда не было гостей.

И вдруг наткнулась на фото. Её любимое. Она всегда держала его в рамке у кровати — на нём мы вдвоём, я ещё маленькая, с косичками, сижу у неё на коленях, а она смеётся так, что даже глаза щурятся.

Я провела пальцами по её лицу.

— Мам… — выдохнула я, и слёзы снова хлынули.

Фото дрогнуло в руках, я случайно перевернула его.

И замерла.

На обороте был её почерк.

Ровный, красивый, такой знакомый, что у меня сердце остановилось.

"Загляни под половицы. Те, которые лежат криво."

Я уставилась на эти слова. Долго. Сначала не понимая. Потом — дыхание перехватило, в голове словно щёлкнуло.

Я не верила глазам.

Сколько раз я держала эту фотографию? Сколько ночей смотрела на неё, засыпая? Сотни. Тысячи. И ни разу не заметила надписи.

— Как… — прошептала я, пальцы дрожали, словно фото стало горячим. — Как я могла этого не видеть?

Почерк мамы. Такой живой, будто она написала это вчера.

«Загляни под половицы. Те, которые лежат криво.»

Для кого это? Для меня? Для папы? Для кого-то ещё?

Но тогда… почему я нашла это сейчас? Почему не раньше?

Я прижала фото к груди, сердце билось так громко, что звенело в ушах.

Она что-то оставила. Что-то важное. Настолько важное, что спрятала в доме.

И теперь это было на мне. Найти.

Понять.

— Мам… что ты сделала? — мои слова утонули в тишине комнаты.

Я всё ещё сидела на полу, прижимая к себе фотографию, будто она могла ожить и вернуть мне маму.

Горло болело от слёз, руки дрожали, но я не могла оторвать взгляда от этих букв.

Щелчок.

Дверь распахнулась.

— Ева, — низкий голос прорезал комнату.

Я вздрогнула, резко прижала фото к себе сильнее, будто он мог его забрать.

На пороге — Вадим.

Высокий, мрачный, словно этот дом ему принадлежал больше, чем нам.

Он скользнул взглядом по мне, по коробке, по фотографиям, но ничего не сказал. Только нахмурился.

— Ты сидишь здесь уже полдня, — сказал он хрипло. — Время ехать в клинику.

Клиника.

Слово ударило по голове, будто плетью.