Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 31 – Дарья Милова

Доктор Астахов даже не успевает подняться. Сидит за столом в своём идеально выглаженном костюме, с этой мерзкой, ничего не выражающей миной.

— Вы… — начинает он, но я перехватываю.

— Я тот, кто не позволит вам вытирать об неё ноги, — бросаю, заходя так близко, что между нами остаётся меньше метра.

— Вы сейчас переходите границы… — его голос холодный, как будто он всё ещё считает себя хозяином положения.

— Границы, доктор, вы перешли, когда довели её до слёз, — я наклоняюсь чуть вперёд, опираясь ладонями на стол. — И знаете, кем вы мне сейчас кажетесь? Жалким, самодовольным уродом, который прячется за дипломами и умными словами, чтобы ковыряться в чужих ранах.

Он дёргается, но ничего не отвечает.

— Запомните, — мой голос падает до почти шёпота. — Ещё раз увижу, что она выходит отсюда в таком состоянии — и я приду сюда не разговаривать.

Я разворачиваюсь, толкаю дверь так, что она гулко бьётся о стену, и выхожу в коридор.

Ева стоит, всё так же прижав руки к груди. Глаза покраснели, но теперь в них появляется что-то ещё — смесь удивления и… опасного интереса.

— Ты ненормальный, — выдыхает она.

— Возможно, — отвечаю, беря её за локоть. — Но я хотя бы не урод.

Мы выходим на улицу. Воздух холодный, свежий, и это хоть немного остужает то, что всё ещё кипит внутри.

Я открываю перед ней дверцу машины. Она садится молча, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, будто там есть что-то интереснее, чем я.

Я обхожу капот, сажусь за руль и запускаю двигатель.

— Куда мы едем? — спрашивает она, всё ещё не глядя на меня.

— Я тебя отвезу в одно место, — говорю спокойно, переключая передачу.

— Домой? — в голосе слышна усталость, смешанная с колючей надеждой.

— Нет, — угол моих губ чуть дёргается. — Там лучшее мороженое в Москве.

Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня так, будто я только что предложил ограбить банк.

— Ты серьёзно? После… этого?

— Серьёзно, — подтверждаю. — Потому что если я сейчас отвезу тебя домой, ты закроешься в своей комнате, и я ещё неделю буду слышать, как ты швыряешься в стены своим настроением.

Ева прикусывает губу, явно сдерживая улыбку, и качает головой.

— Ты странный, Вадим.

— А ты только что это заметила? — отвечаю сухо, но краем глаза ловлю, как она едва заметно хихикнула.

Кафе маленькое, с витринами, за которыми выстроились десятки аккуратных горок мороженого всех цветов. Ваниль, фисташка, тёмный шоколад, ягоды, карамель… запах сладости окутывает сразу, как только мы заходим.

Я выбираю столик в углу — так, чтобы никто не мог подслушать или отвлечь.

Ева садится напротив, сбрасывает пальто на спинку стула, и тёмные волосы чуть рассыпаются по плечам.

— Ну, что будешь? — спрашиваю, просматривая меню.

— Всё, — отвечает она, не поднимая глаз.

— Всё? — я поднимаю бровь. — Думаешь, я готов тратить на тебя целое состояние из-за одного визита в клинику?

— Думаю, ты обязан, — она наконец смотрит на меня, и в этом взгляде уже не столько грусть, сколько вызов. — За моральный ущерб.

— За моральный ущерб тебе полагается шоколадное, — сухо отрезаю, но официанту всё-таки заказываю ей три вида — ваниль, карамель и фисташку. Себе — чёрный кофе.

Когда приносят заказ, она тянется за ложкой так, будто впервые в жизни ест сладкое. Маленький кусочек исчезает, и её губы чуть приоткрываются, чтобы поймать вкус.