Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 62 – Дарья Милова

Время тянулось, как вязкая патока.

Чем дольше я искала, тем громче становилось собственное дыхание.

В какой-то момент я присела, заглянула под стол и ударилась головой о перекладину. Выругалась про себя, потёрла лоб… и тогда заметила.

Она была там всё это время.

На полке прямо напротив двери.

Старая, тёмная, с ободранными краями.

Дневник.

Я замерла, как будто боялась спугнуть.

Сотни раз в жизни я проходила мимо этой полки. Никто никогда не замечал эту тетрадь. И теперь я понимала почему — она лежала так просто, так нагло на виду, что мозг автоматически вычёркивал её из списка «подозрительных вещей».

Словно мама знала, что самый лучший способ спрятать — это положить на самое очевидное место.

Я протянула руку — и в груди сжалось так, что на секунду перехватило дыхание.

Дневник был холодным, будто впитал в себя всю сырую ночь. Кожа обложки обтёртая, с мелкими царапинами, запах старой бумаги и пыли ударил в нос.

В голове вертелись слова из письма: я спрятала дневник достаточно глубоко, чтобы они его не нашли.

Я знала, о ком она говорила.

Не просто «люди» — те, кто годами плёл паутину вокруг нашей семьи. Те, кто убрал маму так, что это назвали несчастным случаем. Те, кто теперь сидит за одним столом с моим отцом и говорит тосты о «доверии».

Они могли быть кем угодно. Слугой, соседом. Тем, кто подаст тебе чай или откроет дверь.

И если дневник попадёт к ним — всё, что знала мама, исчезнет. Или хуже — обернётся против меня.

Я прижала тетрадь к груди и на секунду закрыла глаза, прислушиваясь.

Тишина. Но за этой тишиной всегда пряталось что-то.

В последнее время я часто ловила себя на мысли, что меня преследуют. Не прямо — не шаги за спиной и не тень в окне. Но везде было это ощущение: чужие глаза.

На лестнице. У калитки. Даже в зеркале машины, когда я уезжала к Астахову.

Я выпрямилась и глубоко вдохнула.

Назад в дом. Быстро. И так, чтобы никто не увидел.

Я бесшумно поднялась по лестнице, каждый шаг казался громче, чем удары сердца.

В коридоре — темно, только полоска лунного света скользит по полу.

Дверь в мою комнату закрылась за мной почти без звука.

Я щёлкнула замком, задернула шторы и села на кровать, всё ещё сжимая дневник так, будто он мог вырваться.

Кожа обложки была шероховатой, под пальцами чувствовались вмятины от старых записей.

Я раскрыла его — и запах бумаги ударил в память чем-то из детства.

Первая строчка, жирная, выведенная рукой моей матери, глянула на меня, как приговор:

«Я ненавижу своего мужа.»

Пальцы дрожали, когда я перевернула страницу.

Чернила кое-где были размазаны, как будто её рука дрожала, или слёзы падали на бумагу.

«Меня выдали за него так же, как продают дом или землю. Без моего согласия. Без моего слова.

Родители сказали, что это лучший союз для семьи. Они улыбались, когда он пожал мне руку. А я в тот момент уже знала — этот брак станет моей тюрьмой.»

Я сглотнула и перевернула следующую страницу.

«Он холоден. Как лед, который никогда не тает. Смотрит сквозь меня, как будто я предмет интерьера, который ему не нравится, но который нельзя выбросить.

Он груб. Не словами — тоном, жестами, своим равнодушием. Иногда молчание режет сильнее крика.

Мне казалось, что я смогу заслужить его внимание, что-то в нём разбудить. Но чем дольше мы вместе, тем больше я понимаю — там, внутри, ничего нет.»