Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 66 – Дарья Милова

Мозг тут же подкинул пару образов, и я резко оттолкнула их прочь.

Перелистнула страницу.

Чернила на ней были чуть бледнее, бумага — жёстче на ощупь.

Я хотела читать дальше… но между страниц что-то застряло.

Тонкий, жёлтоватый край выскользнул прямо в ладонь.

Фотография.

И в ту секунду, когда я её увидела, мир вокруг исчез.

Всё, что было — приглушённый стук сердца в висках и холод, разлившийся по коже.

На фото была она — моя мама.

И ещё кто-то.

Тот, чьё лицо я знала слишком хорошо, чтобы даже на секунду усомниться.

Я вцепилась в край снимка, и воздух в груди стал острым, как нож.

Эта фотография переворачивала всё, что я думала о своей семье.

И обо мне.

Я не видел Еву весь день.

С утра она куда-то исчезла, оставив после себя только запах её шампуня в коридоре и ту тишину, которая бесит сильнее любого крика.

После той ночи между нами всё стало… острым.

Мы будто ходили по лезвию: любое слово — и можно порезаться.

Она не спорила, не язвила, и это бесило в десять раз больше, чем её обычные выпады.

Я не знал, что хуже — когда она бросает мне в лицо колкие фразы или когда молчит, пряча что-то за этой своей выверенной маской.

Уже почти ночь.

Я возвращался в дом Лазаревых после встречи с Ильёй.

Дождь хлестал по лобовому, фары выхватывали из темноты куски дороги, и всё это только подогревало раздражение, которое уже и так сидело под кожей.

Илья, сука, «порадовал».

Сидел с этим своим спокойным лицом и зачитывал мне сводку, как будто мы обсуждали прогноз погоды.

По его словам, Савелий Троицкий — почти святой.

Чистые бумаги, безупречный бизнес, налоговые декларации — как учебник по финансовой грамотности.

Ни одной грязи, ни одного следа, даже парковочный штраф в архивах не всплыл.

Лапочка, блядь.

Прямо образец для подражания.

Можно в рамочку и на стену вешать, чтоб дети на него равнялись.

Я таких «чистых» видел.

Знаю, что за вылизанным фасадом всегда гниль.

Просто кто-то очень умный и очень опытный вовремя подтирает за ним следы.

Я вдавил педаль газа чуть сильнее.

Плевать, что мокро, плевать, что дорога скользкая.

Меня бесило всё: как медленно тянется время, как в висках пульсирует злость, как в груди сидит ощущение, что я что-то упускаю.

Её я не видел весь день.

Не знал, где она, чем занимается, с кем говорит.

И это жрало меня изнутри.

Каждый час, каждая минута, в которую она могла быть рядом, но не была.

Когда я свернул к дому Лазаревых, ночь уже густо легла на всё вокруг.

Двор был тихий, как кладбище.

Даже собака у соседей не гавкнула.

Внутри — ни одного звука, только мягкое эхо моих шагов по мрамору.

Я поднялся на второй этаж, на ходу стягивая с плеч куртку.

Я толкнул дверь в свою спальню, щёлкнул выключателем — и свет полоснул по комнате.

И замер.

Посреди комнаты, на моём стуле, сидела Ева.

Прямая спина, руки спокойно лежат на коленях, голова чуть наклонена.

Взгляд — прямо на меня.

— Чёрт… — выдохнул я. — Ева, что ты тут делаешь?

Она улыбается. Медленно, дерзко, так, что у меня внутри всё напрягается.

Поднимается со стула, подходит ближе, и я чувствую её запах ещё до того, как она дотрагивается.

— Я пришла к тебе, — шепчет она, и в голосе нет ни капли сомнения. — Хочу тебя.

Пальцы скользят к моей руке, цепляются, и она тянет меня за собой, будто я не двухметровый мужик, а её игрушка. Мы падаем на кровать, и в тот же миг она оказывается сверху.