Книга Цветы барбариса, страница 66 – Стелла Майорова

Мы сидели за маленьким столом в углу. Теплый свет, пустое кафе, пара подростков с цветными волосами у стойки и какой-то стремный старик с шахматами.

Она смеялась, стуча ногой по ножке стула. То трогала мои пальцы, то вытирала салфеткой капли кофе, который проливала на стол в очередном порыве хохота, ненормальная.

Я просто смотрел на нее. Улыбался, как дебил. Ловил ее взгляд. Искрящийся, как сварка.

Хотел трогать ее до чертей, но не решался больше тянуть к ней свои лапы.

— Чего уставился, Ромашка? — сквозь смех пролепетала она.

Че она сказала? Так никто не называл. Слишком мило для нее. И для меня тоже. Вообще не про нас.

Я хотел возразить и швырнуть в нее скомканную салфетку. Но молчал.

Мне, сука, понравилось. Еще что-то только наше. Пусть и такое дебильное.

Да я буду для нее кем угодно, только бы не свалила.

Я подумал, что скорее она как ромашка. Забавная. Тонкая. Дикая.

И как же я, мать ее, влип в эту девчонку? По уши.

Она хохотала, глядя на меня, а я уже и не помнил, с чего.

Я запомнил бы обязательно, если бы знал, что это была последняя наша беззаботная минута. Что сейчас все рухнет и начнется обратный отсчет моей гребанной жизни.

Телевизор в углу мигнул и привлек мое внимание. Переключился на новости.

И я услышал то, что сбило нас обоих с ног:

— Сегодня в Москве в жуткой аварии погиб крупный столичный бизнесмен Марк Ермолаев. По предварительным данным…

Мир не просто остановился — он сжал мне глотку.

Варя резко выпрямилась и уставилась в экран огромными немигающими глазами.

Я вцепился в край стола. Пальцы выдали дрожь, которая пробежала от шеи до пяток.

Пиздец.

Уши заполнил гул, будто мотор глох прямо у меня в черепе.

Сердце билось, как пригоняемый молотком поршень. Виски в жару. Затылок стыл.

А в груди — короткое замыкание. Пустота разлилась внутри, как антифриз по полу гаража. Мутная, зеленая, ядовитая.

Гребанный болт.

Я убил его. Я, блядь, убил его.

Вся моя жизнь — в утиль.

И не только моя. Для кого-то его смерть стала трагедией.

У ублюдка была семья. Родители. А какие родители признают в сыне чудовище? Может, он даже был хорошим отцом. А если и не был… А дети, как ни крути, любят.

Иногда вопреки. Иногда по привычке.

Иногда за то, что сами себе придумали.

Я знаю.

Я, блядь, знаю, каково это, помнить только хорошее, когда всё остальное невыносимо.

Я заставил его заплатить… Но подходящая ли эта цена для его родных?

— Принесите водку, — сказала Варя официантке, не глядя. Я уставился на нее. — Двести.

Я должен был спросить у нее, что случилось. Чтобы не спалиться.

Но я выпал из обоймы. Смотрел, как дурак, как она заламывает тонкие пальцы.

Через минуту перед ней стояли рюмки. Она выпила одну.

Дернулась. Взяла вторую.

А потом залпом опрокинула третью и следом четвертую.

Я все еще не пошевелился.

Она смотрела в одну точку влажными глазами, пальцы сжимали салфетку до белых костяшек. Я ждал ее слез, крика, да чего угодно. Но Варя всегда была изломанной не как другие, и она… расхохоталась. Громко. Истерично. Смех как рвота. Так она извергала из себя боль…

Все уставились на нас. Варя уронила лоб на руки на столе и тряслась от смеха.

Я подорвался, швырнул деньги на стол. Схватил наши куртки, Варю за руку, и потащил к выходу.

Я и сам не мог оставаться в этом помещении ни одной гребаной секунды.