Книга Цветы барбариса, страница 83 – Стелла Майорова

Ее лицо краснело от моих рук. Требовательных. Трясущихся.

— Ты мне не нужен, — смотрела твердо мне в глаза, словно не врала. Сука, я перед ней как беспомощный щенок. — Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Не делай так, блядь! Хорош!

— Здравствуйте, — дверь открылась, и в палату ввалился мужик, следом еще двое, — капитан Гурский, хотел бы задать вам пару вопросов, — глянул на нее, потом на меня. Мои руки отлипли от ее лица. Я встал. Молча. Сгорбился.

Уставился на Варю. Вдруг подумал, что если выйду, больше не увижу ее. Прирос к полу.

— Мы разговариваем так-то, — я сверкнул глазами. Откуда нарисовался?

— Роман Сергеевич, вас попросим проехать с моим коллегой в отделение.

Холод пошел по позвоночнику. А если что разнюхали про Ермолаева? Пиздец.

— Иди, с ней все будет хорошо, — Варя прошептала, улыбнувшись на прощание своей разбитой улыбкой. От слез в ее глазах мне похерело.

Закончилось.

Я все просрал.

Я мотал головой.

— Потом договорим, — она медленно моргнула.

Я тогда не понял: не договорим. Она врала, чтобы избавиться от меня. А я очень хотел ей верить.

Поплелся за дверь. Лейтенант с какой-то дурацкой фамилией и торчащими ушами шел со мной по коридору.

Я остановился у сестринского поста.

— Здрасьте… девушку из 309 палаты когда выпишут?

— Ой, не раньше следующего понедельника, — дежурная медсестра глянула на меня. — Ее еще будут обследовать.

Кивнул и на автомате пошел за лопоухим.

Я вышел из отделения на мороз. Про Ермолаева речи не шло. Зря только вспотел как проститутка в церкви. Расспрашивали, что да как с Варей было. Сказал, как есть. Пришел с магазина и нашел на полу.

Сука, вот бы стереть себе память и никогда не видеть ее такой в своей голове.

Я не шел, плелся.

По сугробам, по каше у кромки дороги, по обочинам чужих жизней.

К тому, кто ни разу меня не осудил.

Не помнил, как дошел. Просто вдруг оказался тут.

Кладбище начиналось внезапно.

За пустырем, где серый снег лежал комьями, будто недоделанная могильная насыпь. Грязный. С пятнами.

Ржавые ворота распахнуты нараспашку, как челюсть. Словно ждали. Меня.

Я остановился.

Мелкий мороз щипал кожу, но было не от холода гадко. А от здешней тишины.

Кованые покосившиеся створки. Петли скрипнули от ветра. На решетке обрывок черной ленты, стянутой узлом. Висела, как дохлая змея.

За воротами аллея. Голые деревья, скрюченные, как старики.

Ветки, как когти, цеплялись за небо.

Я шагнул внутрь.

И сразу почувствовал: здесь дышать труднее.

Как будто у земли был запах. Старый, прелый. Запах горя, впитавшийся в глинистую жижу под снегом.

На углу кособокая часовня. Без креста. С провалившейся крышей и разбитым окном.

Ветер зашуршал венками. Пластик стучал по камням.

Впереди бурелом из мрамора, крестов, табличек. Все в молчании.

Ни птиц. Ни собак.

Только ты и мертвые.

И у каждого свое место.

Потащился вглубь. Как в другое измерение.

Как будто назад уже нельзя. Как будто за спиной пропасть.

Снег скрипел под ногами, противно, будто все внутри ломалось. Руки мерзли, пальцы не слушались. Водка в пакете стучала о колено.

Я дошел до нужной плиты и остановился.

Снегом замело табличку. Протер.

— Привет, бать, — поморщился. Потому что он не отвечал теперь. Паскудно, оказывается, жить без «здарова, сына».

Пока есть, тебе оно не надо будто. Тебе не важно будто. Туфта. Даже без его подзатыльников тошно.