Книга После развода. Вот она любовь, окаянная, страница 22 – Элен Блио

— А твоя машина? — вспоминаю уже там.

— Водитель отгонит, не волнуйся, заберёт нас, где мы скажем.

— Нас?

— Тебя же надо на работу вернуть? Или…

Или…

Не хочу на работу. Хочу.

— Поехали ко мне, Лен?

Он обнимает меня прямо на бульваре. Народу тут немного. Очень зелено, всё закрыто. Мы стоим за стендами, на которых фото и краткие описания - какая-то очередная московская выставка, их у нас в городе теперь достаточно.

— Лена...

Пусти, Измайлов.

Я протестую, но делаю это как-то неуверенно.

А он прижимает сильнее и целует.

Поцелуй.

Самый обыкновенный. Казалось бы…

И совершенно другой.

Словно из прошлой жизни.

Да, так и есть.

Чёрт.

Я даже помню, как первое время я сравнивала поцелуи Никиты и поцелуи Яна.

И Никита проигрывал.

Мой Никита, любимый мужчина, который меня завоёвывал, который почти сразу сказал, что я его женой буду.

Мой Макаров! Проигрывал Измайлову!

Потому что у Никиты были более жёсткие губы, более сухие. Сначала его поцелуи были как укусы, твёрдые, настойчивые.

Поцелуи Яна были совсем не такие. Тягучие, мягкие, обволакивающие, как сладкая патока, карамель, мёд.

Губы у него были более полные, влажные, но это не раздражало, не противным было, наоборот, я словно пила его поцелуй. Пила как зажигательный, пьяный коктейль. С наслаждением, каждый раз с головой проваливаясь в него. А он также проваливался в меня. Со всей страстью.

А потом взял и так тупо меня кинул.

Кретин!

Воспоминания прошлого, такие острые, болючие, накатывают. И мне так жаль ту влюблённую юную девчонку, что я со всей дури толкаю Измайлова в грудь.

Идиотка! Куда мне!

Грудь там раскачана до предела. Твёрдая как камень.

— Лена... Что ты творишь?

— Это ты что творишь! Пусти меня!

— Зачем?

— Затем! Я не подписывалась на поцелуи!

— Неужели?

— Да. Не надо! Фу, я сказала!

— Что ты сказала? — Он нагло ржёт! - Я тебе что, собака?

— Ведёшь себя хуже, чем собака. Хватит.

— ОХ, Ленка, тебя еще укрощать и укрощать.

— Не надо меня укрощать. Укрощай кого-нибудь другого.

Глаза закатывает.

Господи, Кузнецова, ты просто…

— Что?

— Офигенная, вот что. Ладно, поехали.

— Куда?

— Ко мне.

— Зачем?

— Трахать тебя буду, до потери сознания, пока всю дурь не вытрахаю.

— Ты серьезно, Измайлов? Себя потрахай.

И мозги свои. Пусти, я кричать буду, полицейских тут много.

— Кричи!

Ухмыляется, прижимает. Чёрт, я и забыла какой у него размер. Просто... очень приличный размер. И в молодости был приличный, и сейчас... Сейчас, наверное, еще приличнее. Или члены не растут с возрастом? Почему я об этом думаю?

Мне вообще о другом думать надо.

О беременной любовнице бывшего мужа.

О том, что бывший муж что-то задумал, и, возможно, попытается у меня дом отжать.

Хотя как?

Черт, надо же позвонить Герману!

— Подожди, Ян, пусти, правда, мне надо адвокату позвонить.

— Адвокату-то зачем? Я настолько тебе противен, что ты уже против меня адвоката хочешь использовать?

— Да при чём тут ты? Мне до тебя вообще нет дела!

— Ох, Елена Прекрасная, меня так как ты уже сто лет никто не опускал.

— То ли еще будет, Ян Ужасный. Пусти, правда, это важно.

Он поднимает руки в жесте «сдаёмся», смотрит с иронией.

Мне только глаза закатить остаётся!

Достаю телефон, пишу сообщение.

Крестовский тут же перезванивает.

— Елена, не кипиши, всё под контролем. Макаров твой просто начнёт сейчас тебе на жалость давить, на мозг капать. Не ведись. Хрена ему лысого, а не дом! Вы этот дом строили вместе. Капитал твой там есть, так что... Только не вздумай идти у него на поводу! Помни, он тебя, королевишну, шикарную даму, красоту неземную, женщину-мечту, променял на малолетнюю соску, наглую и подлую. Повторяй это, Елена, как мантру, поняла?