Книга Эльф для цветочницы, страница 52 – Элейн Торн

— Что это? — спросил я, хотя уже знал: ничего хорошего. Так смотрят, когда собираются сказать что-то, что изменит всё.

— Открой, — сказала она, и её голос дрогнул.

Я взял конверт. Тяжёлый. Сургучная печать с гербом Миррадина — я видел такие на документах в мэрии, когда меня регистрировали как раба после покупки. Сломал печать, достал бумагу. Пробежал глазами.

«...раб Калеб, эльф, бывший гладиатор... освобождается от всех обязательств... является свободным человеком... по прошению владелицы Розалинды Майер...»

Слова расплывались перед глазами. Я перечитал трижды, прежде чем смысл достиг сознания. Свободен. Она купила мне свободу. На те деньги, что получила от лорда Эшфорда, — деньги, которые могли бы поднять её лавку, дать ей уверенность в завтрашнем дне, избавить от вечного страха перед будущим. Она потратила их на меня.

И внутри что-то рухнуло.

— Что это? — повторил я, и собственный голос показался чужим. Глухим. Опасным. Так я говорил на арене, перед боем, когда внутри просыпался лёд.

— Грамота об освобождении, — её голос дрожал. — Ты свободен, Калеб. Ты можешь идти куда хочешь. Можешь вернуться домой. На север.

Я смотрел на неё и не узнавал. Та самая женщина, которая баррикадировала дверь сундуком от страха передо мной, которая вздрагивала от резких движений, которая считала трещины на потолке, пока её бывший муж делал с ней то, о чём я не хотел думать. Она — испуганная, сломленная, но несломленная — сейчас протягивала мне свободу, как подаяние. Как будто я был вещью, которую можно отдать, отпустить, выбросить за ненадобностью.

Ярость поднялась откуда-то из живота — горячая, тёмная, забытая. Не та холодная ярость арены, а другая, более страшная. Ярость человека, которого предают во второй раз.

— Ты купила мне свободу? — каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивал их сквозь сжатое горло.

— Да.

— На деньги лорда Эшфорда.

— Да.

— И ты решила это за меня. Не спросив.

Она вздрогнула, и я увидел, как в её глазах мелькнул страх. Тот самый, старый, знакомый. Но сейчас это не остановило меня. Я слишком много лет был вещью, которую продают, покупают, оценивают, а теперь ещё и освобождают, не спрашивая, хочу ли я этого.

— Я думала, ты обрадуешься, — прошептала она, и в её голосе было столько растерянности, что на мгновение я почти смягчился. Почти.

— Ты думала, — я шагнул ближе. — Ты решила. Ты знаешь, что для меня правильно. Ты, которая боится мужчин, которая баррикадирует дверь сундуком. Ты вдруг решила, что знаешь, где моё место.

Слова били, как пощёчины. Я видел, как она сжимается, как слёзы выступают на её глазах, и ненавидел себя за это. Но остановиться не мог. Потому что под яростью было что-то ещё. Страх. Страх, что она права. Что моё место — не здесь. Что я, сын лорда, наследник древнего рода, не должен срезать розы в её теплице и есть овощное рагу за грубым столом. Что она отпускает меня, потому что я не подхожу ей. Потому что она не хочет, чтобы я остался.

— Чего ты не хотела? — я шагнул ещё ближе, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовал тепло её тела, видел каждую ресницу, каждую дрожащую жилку на шее. — Освободить меня? Или удержать? Ты боишься, что я уйду, и поэтому даёшь мне свободу, чтобы я доказал, что останусь? Или ты действительно думаешь, что мне нужно твоё разрешение, чтобы быть рядом с тобой?