Книга Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы, страница 50 – Виолетта Вейл

Но женщина, которую начинают любить слишком поздно, рискует снова потерять голову.

Я остановилась у окна в коридоре.

Во дворе, у навеса, мелькнула высокая фигура.

Кайр.

Он, видно, только что закончил обход и теперь стоял в снегу, разговаривая с одним из людей у ворот.

На миг он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд.

Наши глаза встретились через мутное стекло.

И именно в эту секунду мне стало особенно ясно:

вокруг снежной лечебницы затягивается не только хозяйственная петля.

Здесь уже переплетается куда больше.

Правда.

Вина.

Запоздалое прозрение.

Чужое уважение.

Мужская ревность, которую я пока еще не видела, но почти слышала в воздухе.

И дом, который с каждым днем все сильнее выбирал меня своей хозяйкой.

Из кабинета за моей спиной тихо открылась дверь.

Я не обернулась.

Но знала — это Рейнар.

Он вышел не затем, чтобы позвать меня обратно.

Он тоже смотрел во двор.

Туда, где в снегу стоял Кайр Норден.

И в этой тишине я вдруг очень ясно поняла:

следы чужой игры ведут не только в учетные книги.

Они уже зацепили куда больше, чем склады, дрова и поддельные подписи.

И если я ошибусь хоть в одном движении, эта зима заберет с меня не только силы.

Утром снег лег плотнее, чем ночью.

Двор будто стал уже, тише, тяжелее. Навесы, крыши, дорожки между крыльями — все придавило белым весом так, будто сама зима решила лечь на лечебницу сверху и проверить, выдержим ли.

Я выдерживала на упрямстве.

После короткого сна — если это вообще можно было назвать сном — голова была тяжелой, глаза резало, в плечах ломило так, словно я сама таскала вчера балки вместе с Бреном. Но дом не интересовало, сколько у меня сил. Он просто снова проснулся раньше меня и уже требовал своего.

На кухне Веда встретила меня хмурым взглядом и кружкой крепкого, почти черного отвара.

— Пей.

— Доброе утро и тебе.

— Будет добрым, если ты не свалишься до обеда.

Я взяла кружку.

Горячая горечь обожгла язык и, как ни странно, немного вернула меня в тело.

— Дарек?

— Живой, — буркнула Тисса, входя следом. — Хмурый, ругается, значит, идет на лад.

— Сойр?

— Просил хлеба. Мать плачет уже от счастья, а не от страха.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Я поставила кружку на стол.

— Брен?

— На крыше с рассвета.

— Освин?

— В кабинете, считает и злится.

— Рейнар?

На этом слове обе женщины коротко переглянулись.

Незаметно для постороннего.

Но не для меня.

— Во дворе был, — ответила Тисса с подчеркнутым безразличием. — Потом ушел в кабинет. С твоим счетоводом говорил.

Конечно.

Я кивнула.

Не знаю, чего ждала. Что он будет спать до полудня после дороги? Что станет ходить по дому, требуя внимания? Нет. На него это не похоже. Рейнар всегда был опаснее в деле, чем в чувствах.

Наверное, именно поэтому я и не заметила, как долго путала одно с другим.

До полудня я почти не видела его.

Лечебница таскала меня из крыла в крыло, из палаты в кухню, из кухни в кладовую. Брен требовал утвердить, сколько людей можно снять с хозяйства на усиление балки. Веда спорила за жир и крупу. Освин принес три новых листа с расхождениями по счетам. Дарек, едва придя в себя, попытался содрать ремень зубами и был так зол на слабость собственного тела, что едва не выгнал Марту из палаты одним взглядом.

А потом мне сообщили, что Рейнар сам пошел смотреть склад.